Клеменс
Шрифт:
– И чего высматриваешь? – сказала баба Одноглазка. – Сам небось до полуночи зубы ей заговаривал, ступай-ка теперь попиликай под окном, может, добудишься.
Показался Даунорас с купцами. Рыжебородый тут же осклабился:
– Добрый утро, добрый утро…
А староста подошел к Должнику, стиснул его руку и вполголоса бросил:
– Столковались. Можешь брать с собой. Они не против.
– Алялюмас, сходи за Рутой, – попросил музыкант, и тот со вздохом ушел.
Даунорас хоть и не выспался, но все равно выглядел бодро. Украдкой поглядывая
Удивились люди, бросились к нему с радостными расспросами: «Да как же это? Как же дело-то выгорело? Неужто ухитрился все же купить скотину или в долг попросил? А может, еще что надумал?»
– Купишь тут, держи карман шире, – ответил староста, метнув взгляд на стоявшего поодаль купца, который невозмутимо покусывал золотыми зубами ус. – Важно, что бык остается у нас! Ведь другого такого на сто верст окрест не сыщешь! – И, не стесняясь молодежи, добавил: – Коли чьей-нибудь буренке приспичит, ведите ее сюда. Пожалуй, Клеменса проще будет с корабля выманить.
При этих словах захотели было люди кинуться к старосте, качать его, да гостей устыдились. «Ладно, – думали они про себя, – еще успеется».
– Как вы знаете, – уже не столь бодро продолжал Даунорас, – король подарков окочурился, детей не оставил, а внуки, как верно заметил господин, за здорово живешь быков не одалживают. Увозят они нашего Должника, выкормка нашего, музыканта… И все же давайте не будем плакать и рыдать – ведь не навсегда расстаемся, не в рекруты отдаем. Разве ж мы его в путах уводим, силком гоним, – нет, он сам по своей воле, все уже говорено-обговорено… Руту с собой возьмет, в Гродно их ксендз обвенчает… На свет белый поглядят, поживут вместе, да и вернутся посмотреть, хорошо ли тут бык быкович потрудился…
И вдруг староста смолк, увидел, что люди его не слушают – все на Должника смотрят, а женщины украдкой вытирают передниками глаза. «Самое время привести сюда того Клеменса, – решил про себя Даунорас, – пока люди вконец не раскисли – поди, и не разберут сквозь слезы, что за богатство им привалило».
Не успел староста с купцами уйти к реке, как женщины, дав волю слезам, зарыдали в голос. А мужики по очереди принялись утешать Должника: мол, в рубашке парень родился, все равно терять ему нечего – разве что лапти да Алялюмасовы щи, небесами забеленные.
Должник с котомкой в руках с трудом, словно мякинный хлеб в голодуху, глотал подступавший к горлу горький комок да молча озирался – не идет ли Рута?
Наконец Алялюмас привел засоню. Может, и не засоню вовсе, а просто хлопотунью: Алялюмасу сказала, что замесила тесто, а оно из кадки выползло, а тут у матушки, как на грех, поясницу схватило… Главное же, что она сказала и при всем честном народе повторила, – никуда отсюда не уедет и матушку одну не бросит. Ведь у Должника этого сегодня одно на уме, завтра другое… Ну уж нет, не такая она дурочка,
Ох, не ожидал Должник таких слов, горячей смолой жгли они ему сердце. Растолковал бы он Руте, что не сам с купцами напросился, не по своей воле Должником зовется, да времени не было. Э-эх!..
Опустил парень голову, глянул на свои жалкие пожитки – всего-то при нем Алялюмасова буханка, горсть земли девятибедовской да рубашка, что Рута сама ему в подарок сшила, – и залился румянцем. И с таким приданым он надеялся найти девушку, которая бы решилась бросить отчий кров, этих добрых людей и уйти с ним невесть куда…
Но такая девушка все-таки сыскалась. Легкой птичкой подлетела к Должнику дочка Жямгулиса Дануте и звонко воскликнула:
– Должник, я поеду! Возьмешь меня?
Люди ушам своим не поверили. Не вздумала ли Дануте в этот горький для всех час шутки шутить? Ведь все знают, что танцует староста Даунорас только с ней, ее одну провожает и вообще смотрит на Дану как на свою суженую.
– Я у отца-матери не единственная. Есть еще брат с сестрой. Да и матушке не надо будет о приданом заботиться. А ты мне, пожалуй, не меньше Даунораса люб, только не догадываешься…
Парень просиял, что и сказать, не знал. Молча обнял девушку за плечи, горделиво поглядев на людей.
– Ох, дитятко! – громко обратилась к Дануте мать старосты Даунорене. – Уж не черевички ли эти да платки шелковые тебе приглянулись? Только ведь ты не к купцу золотозубому набиваешься, его холопу… себя предлагаешь. Попотеете оба не хуже того быка. Да вон как раз сын его ведет.
– Что ж поделаешь, коли твой единственный сынок нас на скотину променял! – отрезала Дануте и побежала домой укладывать узелок.
Быка вел на цепи купец. Староста же увивался вокруг, то приседая около быка, то выпрямляясь, все разглядывал его и нарадоваться не мог на его всесилие.
– Эй, мужики! – закричал староста людям. – А трава где же? Чего не встречаете? Не видите, что ли, кто идет!..
Одни и впрямь засуетились, кинулись искать угощение для этакого зверюги, другие продолжали стоять, сгрудившись, вокруг Должника, а старая Даунорене и баба Одноглазка наперебой затараторили про то, что тут натворила в его отсутствие Дануте.
Нахмурился Даунорас, чернее тучи стал от стыда и досады. Когда купец привязал животное к дереву, староста отвел рыжебородого в сторонку и принялся упрашивать его взять с собой только Должника и оставить в покое Дануте: с кем не бывает – сегодня он с ней поссорился, а завтра, глядишь, и помирятся.
– Хе-хе-хе! – осклабился купец. – Вчера ты совершил большой ошибка… Я думаю, лучше было бы так: ты ей колечко, а она тебе сердечко?.. Мужчина должен быть филёзоф…
Наизмывавшись вдоволь, купец все же согласился соврать, что, дескать, Неман стал таким мелководным, что двоих они взять не смогут.