Клеймо красоты
Шрифт:
Маришка вдруг громко, со всхлипом, вздохнула – и резво бросилась на шею Петру. Того от неожиданности аж зашатало, однако хоть и изумился несказанно, задачу свою понял правильно: стиснул ненаглядную что было силы и впился губами в ее губы.
Ирина мгновение восторженно таращилась на парочку, потом отвела глаза, которые вдруг заплыли слезами. Может, радости за чужое счастье. Может, зависти… Вот именно!
Она с неловкостью оглянулась на деда, вдруг застыдившись, что при нем, таком почтенном, высокодуховном человеке, уже, можно сказать, отрешившемся от всего земного, на полную катушку торжествует
Дед лукаво покосился на нее, словно догадавшись об этих мыслях.
– Не печалься, – сказал ласково. – Тебе тоже недолго маком сидеть.
– Как это? – испугалась Ирина.
– В девках, стало быть, недолго хаживать. Не позднее грядущего дня твоя судьба решится. Только… не то сбудется, чего ждешь.
У Ирины затрепетало сердце. Не то? Не то, чего она ждет? А ждет, понятно, того, что Сергея сразит-таки неземная красота Ирины Бурмистровой и он рухнет к ее ногам с предложением руки и сердца. Значит, не сбудется?
– Откуда вам знать, Никифор Иваныч? – спросила с возможным достоинством, хотя губы дрожали, а в глазах едко щипало. – Вы что, пророк? Провидец?
Тотчас перепугалась, что обидела старика этим тоном. Вот сейчас повернется – и уйдет восвояси, а ведь Ирина и приехала-то в Вышние Осьмаки ради встречи с ним, можно сказать! Ведь это единственный человек, который может указать ей путь…
Она вздохнула. Путь, путь… наплевать ей на все сокровища мира, если за них нельзя купить любовь!
А старик, похоже, и не думал обижаться.
– Э, милая! – как-то по-свойски, снисходительно махнул он рукой. – Пророк не пророк, а когда бог дал зреть закат уже другого века, поневоле зришь и в сердцах людских, и судьбы читаешь верней, чем по ладони.
– Как это? – глупо спросила Ирина. – Как это – другого века?!
– Да так уж. Родился-то я, не соврать, на другой год после того, как наши турку на Балканах побили.
– Так вам что… – Она быстренько прикинула в уме, что та война закончилась в 1878 году, и недоверчиво воскликнула: – Вам что, сто двадцать лет?!
– Надо быть, – вздохнул он. – Оно, конечно, время помирать, однако не могу. Долг не исполнен, ноша не снята, врата не отперты, ключ не передан.
– Какой ключ? – насторожилась Ирина.
– Мне бы судьба идти, как деды исстари хаживали по городам и весям, оставляя тайный схорон странноприимным, а вот сложилось так, что некому передать, – пробормотал старик, не ответив и вообще словно бы внезапно забыв, о чем говорил только что. – Сижу на месте, врос в землю, аки пень лесной, мохом порос, а не могу двинуться, ибо не дадено воли своей, а только господней подчинен. Жду того, кто письмо прочтет…
И замолк, понурился, словно придавленный тяжестью своих и в самом деле непомерных лет.
– А и милые ж мои! – послышался вдруг голос бабы Ксени, счастливый от слез и оттого то и дело сбивающийся на провизги.
Все ясно. Это она увидела логическое завершение своих сватовских интриг. С тем же восторженным и умиленным выражением
Сергей и Виталя тоже были здесь, глазели с нескрываемым интересом. Ирина попыталась было поймать взгляд Сергея, но напрасно.
Очнувшийся Петр бережно отстранил от себя жену.
– Словом, это… поджог надо начинать, – вымолвил нетвердо. – То есть это…
– Отжиг, – подсказала шепотком Маришка, становясь с ним плечом к плечу и являя собой олицетворение решимости идти этак по жизни до ее полнейшего завершения.
– Отжиг, – тупо повторил Петр.
Роковое слово отрезвило его. Голос окреп:
– Главное в этом деле – не пустить огонь в другую сторону, на деревню. Тут уж всем придется в оба глаза смотреть и стеречь каждую искру.
– Ой, да как же мы сможем?! – заголосила баба Ольга, однако дед Никиша с отчаянной молодцеватостью выступил вперед:
– А знаете, как в Ивана Великого крест вколотили? Нагнули и воткнули, всего-то и делов! Ничего, детушки, навалом города берут. Навалимся же и мы!
Навалились…
Выглядело это так: по кромке свежевскопанной земли трусцой пятился Петр, скупо кропя из лейки траву горючей смесью бензина и солярки, небольшое количество которой обнаружилось в сарае у бабы Веры. А за Петром бежал огонь. Получая в подкормку лишь несколько капель горючки, он, словно изголодавшийся зверь, алчно набрасывался на сухие, еще прошлогодние будылья, там и сям торчавшие из новой травы, пожухлой от бездождия, и почти мгновенно разливался огненной речкой на метр, другой, третий, а дальше продвигался уже спокойнее, словно понимая: его никто не будет останавливать, можно не спешить и насыщаться вволю.
Вслед за Петром цепочкой растянулись остальные, вооруженные чем попало: метлами, лопатами, одеялами. Задача была одна: не дать пламени перекинуться на деревню.
Сначала Ирине казалось, что Петр преувеличивает опасность: все-таки минерализованную полосу отрыли метров за двести от околицы, на самой кромке леса, это ведь очень далеко, но она недооценивала прыткости и коварства огня. Ему ведь было все рав-но, кто его возжег и зачем, он желал гореть любой ценой, пожирая любое топливо, и чем шире становилась полоса отжига, тем чаще пылающие струйки просачивались к вскопанной земле, норовя переползти через нее, а потом, когда задымил, зачадил, начал сыпаться искрами свежесрубленный лапник, – и перелететь.
Вдобавок с каждой минутой усиливался ветер, и Ирина, исподтишка поглядывая на сосредоточенные и вместе с тем испуганные лица, понимала, что каждый думает об одном и том же: как бы из раздутой ими самими искры не вырос тот пожар, который и уничтожит Вышние Осьмаки. Опасный верховик-то еще не дошел до деревни, хотя, если ветер и дальше будет вот так же метаться туда-сюда…
– Галку лови! – завопила баба Ксеня, и Маришка, размахивая метлой, будто ведьма помелом (сходство усиливали ее разметавшиеся волосы и почернелое от гари лицо), погналась за ошметком горящей ветки, которая, попав в струю ветра, совершала странные кульбиты в воздухе, норовя перелететь через земляную полосу. Однако Маришка нанесла меткий удар, и «галка», рассыпавшись искрами, погасла.