Клеймо оборотня
Шрифт:
— Так вот… Он останется в этой камере. А цепи нам для этого лунатика не понадобятся. Достаточно и решетки.
— Не достаточно, — вдруг сказал Калди на хорошем английском языке с чуть заметным акцентом.
После неожиданной реплики доселе безгласного узника все растерянно примолкли, а затем Брачер разразился гневной тирадой:
— Во время ареста полицейские говорили с тобой по-английски, и когда тебя привезли сюда, с тобой тоже разговаривали по-английски. Ты что же, думаешь, мы в игрушки играем?
— Когда произойдет превращение, эта решетка не удержит меня, — продолжал
— Если мой друг Бласко останется здесь, он погибнет. Если вы не сделаете со мной всего того, о чем он говорил, вы тоже погибнете.
Лицо Брачера налилось краской, он сложил руки на груди и проговорил:
— Моим первым правилом всегда было хорошенько научить заключенных, чтобы они не смели угрожать своим тюремщикам, это тебе понятно, цыганская свинья?
— Такие люди, как вы, капитан, должны хорошо понимать разницу между угрозой и предостережением.
Цыган говорил спокойно, разумно и чуть иронично, и это привело Брачера в ярость. Но прежде, чем он смог отреагировать на слова молодого цыгана. Невилл попытался вставить несколько слов:
— Знаешь, Фредерик, что бы ты там не надумал, по развести их по разным камерам, мне кажется, не помешает.
Брачер взглянул на Невилла, от переполнявшей его ярости глаза его сузились и превратились в два горящих уголька.
— Джон, я не привык, чтобы мне перечили и не потерплю этого ни от тебя, ни тем более от этой твари.
— Послушай, Фредерик, — проговорил Невилл, вытирая пот со лба. — Я не одобряю всего этого, тебе это известно…
— Твое одобрение или неодобрение не имеет значения, — злобно пробормотал Брачер.
— Пусть так, пусть так. Но ты хочешь, чтобы я выступил в роли квалифицированного наблюдателя, дал оценку происходящему. Хорошо, я это сделаю, но я не собираюсь нести ответственность за смерть старика. Если Калди действительно так опасен, как он говорит, то ты просто обязан развести их по разным камерам, пока у того не начался припадок. То есть, я хочу сказать, что если человек буйнопомешанный, то он просто напросто убьет второго цыгана, а ты сам сказал, что… ну, что ты хочешь, чтобы он остался здесь, пока окончательно не прояснится эта… эта ситуация.
Брачеру очень не хотелось выполнять просьбу старика-заключенного, и уж меньше всего он желал показать, что предостережение молодого цыгана подействовало, однако ему ничего не оставалось, как признать разумность доводов Невилла:
— Хорошо, Джон, — буркнул он, со злостью глядя на Калди, — я воспользуюсь твоим советом.
Он оглянулся на Бауманна и сказал:
— Отведи старика в другую камеру.
Затем, все еще обращаясь к Бауманну, но глядя прямо в глаза Калди, словно вызывая того на конфронтацию, добавил:
— А этого оставим здесь. С такими решетками никуда он не денется.
Бауманн взглянул на заключенных и ухмыльнулся.
— Да, сэр, — весело сказал он.
Калди не обращал на них никакого внимания, все также безучастно разглядывая стену. Он словно целиком погрузился в свой внутренний мир, откуда только что вынырнул на мгновенье, чтобы сказать
Следующие полчаса прошли в спокойных методичных приготовлениях к тому, что у них называлось „припадок Калди“. Для охраны заключенных Брачер вызвал только двух „кнутов“, полагая, что и этого будет более, чем достаточно для двух жалких цыган. Джимми Бауманн отвел Бласко в другую камеру дальше по коридору, а в это время Лайл Хокинс устанавливал штатив и крепил к нему видеокамеру. Затем он вставил пленку в аппарат и занялся дополнительным освещением в камере Калди.
Пока он возился с лампами, дверь в камеру была открыта. И если бы Калди в этот момент попытался убежать, Бауманну или самому Брачеру не составило бы труда пристрелить его; однако цыган не предпринял попытки к бегству, даже не взглянул на открытую дверь. Он без движения сидел на пластиковой табуретке, уставившись в стену.
— Если этот парень действительно подвержен припадкам такой силы, и наши предположения верны, — объяснил Брачер Невиллу, — то для последующих исследований весьма полезным и могут оказаться видеозаписи его необычного поведения.
На это замечание ответила Луиза. Ей удалось, наконец, совладать со своим гневом и раздражением, и сейчас она заговорила с кузеном спокойным, почти грустным голосом:
— Фредерик, ты помнишь, когда мы были детьми, наши матери все время брали нас с собой в церковь?
— Конечно помню, сестренка, — ответил Брачер, добродушно улыбаясь, каждое утро по воскресеньям… Я места себе не находил от скуки.
— Так неужели ничего из того, что ты у слышал и узнал в церкви, не имеет для тебя значения? Неужели тебе ничего не дорого, ну хоть чуточку? — Она готова была разрыдаться. — Фредерик, разве ты не понимаешь, что ты поступаешь дурно, что это элементарно противоречит нормам морали?
Брачер, казалось, был удивлен и почти смущен таким откровенным — как он это охарактеризовал — проявлением инфантилизма со стороны Луизы.
— Ах, да перестань ты, Луиза!
— Разве ты не помнишь, как Христос говорил о том, что нужно любить врагов наших и что ударившему тебя по щеке подставь другую? Разве ты забыл его слова: „Возлюби ближнего как самого себя“?
Брачер наклонился к ней и, глядя прямо в глаза, сказал очень отчетливо, словно сообщая абсолютную истину:
— Не забывай, Луиза, что Иисус был евреем!
Луиза молчала. Это заявление просто ошеломило ее.
После того, как Лайл Хокинс кончил возиться с подсветкой и проверил готовность аппаратуры к съемке, делать уже ничего не оставалось, только ждать. Брачер подумал уже, не послать ли за шерри, но потом решил этого не делать. Он выкурил несколько сигарет, забавляясь тем, что пускал дым в лицо Невиллу, пока тот не закашлялся. Джимми Бауманн стоял рядом с дверью, сжимая в руках ружье, Хокинс возле штатива с видеокамерой ждал, когда Брачер даст команду снимать. Брачер находился по одну сторону штатива, а Невилл, вопреки своему желанию — по другую. Оба внимательно наблюдали за Калди. Луиза сидела на стуле возле двери, страстно желая уйти, от чего ее удерживала лишь необходимость унижаться перед кузеном, испрашивая разрешения.