Клеймо
Шрифт:
Меня, тем не менее, Махмуд-эфенди узнал сразу. Словно не веря своим глазам, он стал ощупывать дрожащими, сухими пальцами моё лицо, волосы, а потом расплакался, точно ребёнок.
В больном, немощном старце уже угас интерес к жизни. Он жил в другом мире, но прошлое ещё помнил очень хорошо. Сощурив глаза, будто вглядываясь в освещённую солнцем даль, он рассказывал о давно минувших событиях, вспоминая самые мельчайшие подробности.
Я просидел у него до самого вечера, он не отпускал меня. Да и мне, по правде говоря, тоже не хотелось уходить.
Давным-давно, когда мне было лет шестнадцать, я приехал как-то зимой к тётке в Дамладжик.
Когда я вышел на улицу, уже стемнело. Воскресный вечер был удивительно хорош. Я дошёл до трамвайной остановки Фатих, и тут мне вдруг захотелось прогуляться до того места, где стоял когда-то наш сгоревший особняк в Аксарае. Вот в такой тихий час постоять па старом пепелище - всё равно, что посетить могилу близкого человека. Я свернул в переулок и зашагал мимо развалин и обгоревших руин в сторону Аксарая. Проходя мимо полусгоревшей мечети, я услышал шум перебранки.
– Я тебя заставлю вернуть часы и перстень!
– шагах в сорока от меня орал грубым голосом мужчина.
– Вот позову сейчас полицейского и отправлю тебя в участок, воровка паршивая!
Я подошёл ближе. В воровстве обвиняли какую-то женщину. Я не расслышал, что говорила эта несчастная, но, судя по жалобному и плаксивому тону, она, видимо, умоляла пощадить её.
Я замедлил шаг. Мужчина не унимался:
– А ну пошевеливайся, потаскуха! Отволоку сейчас за патлы в участок! Мало твоих подлостей, так ты ещё человека обобрала. Нечего тут слёзы проливать - не разжалобишь!
Завидев меня, женщина воспрянула духом, вырвалась из рук своего обидчика и бросилась ко мне. Но мужчина догнал её и, схватив за плечи, принялся отчаянно трясти.
Я вынужден был вмешаться, ибо человеческий долг повелевал мне заступиться за женщину.
– Что тут случилось, приятель?
– спросил я. Передо мной стоял мужчина лет сорока, одетый в куртку и широкие шаровары. Он смерил меня взглядом с ног до головы и сердито ответил:
– Что случилось?! А вот эта потаскуха обобрала меня как последнего дурака.
Судя по всему, я разговаривал с человеком наивным и простодушным, - это придало мне смелости.
– Постой, постой, дружище, что-то я тебя не совсем понял. Надеясь на поддержку, женщина тоже набралась смелости и начала жалобно лепетать:
– Ей-богу, бейэфенди, ни в чём я не виновата, ничего не брала. Мужчина упрямо покачал бычьей головой и угрожающе закричал:
– Это ты в участке расскажешь! Давай пошевеливайся! Не вводи меня в грех!
И, поняв, что тот не отступится, женщина с плачем повалилась перед нами на колени. Было жалко смотреть на это беспомощное существо, на худые плечи, вздрагивающие от истерических рыданий.
– Слушай, друг, - вступился я опять, - может, не так уж всё страшно, отпусти ты её с богом!
– Говоришь, отпустить? Нет, брат, таким место в тюрьме! Таких надо как следует учить, не то она ещё кого-нибудь обчистит, потаскуха эдакая! Понимаешь, пришла и давай крутиться около моей лавки, глазки строить. Поди разбери, брат, какая она?! На вид вроде женщина приличная. Зашла в лавку вечерком, говорит - купить орешков. Стала заигрывать, кокетничать. Дело ясное! Кто же откажется, если сама навязывается?
– Не воровка я! Ничего не было.
Она хотела ещё что-то сказать, но лавочник поднял над её головой руку и потряс здоровенным кулаком.
– Заткнись, шлюха! Связываться с тобой неохота, а то бы раздавил, точно гадину! Посидишь дней десять в тюрьме, наберёшься ума, воровка проклятая!
Женщина закрыла лицо руками и покорно поплелась за лавочником. Было стыдно и тяжко смотреть, как унижается несчастная перед этим грубым скотом, как беспомощно трясутся от рыданий её худые плечи под старым, вылинявшим платком.
Всё дальше и дальше уходили от меня лавочник и его пленница. Бедняжка покорно плелась, спотыкаясь на булыжной мостовой. Я стоял, смотрел ей вслед, на её поношенные туфли и стоптанные каблуки, и думал:
"Наверное, несчастной женщине лет двадцать пять или и того меньше. Совсем ещё молодая. Да, от такой жизни и за полгода можно в старуху превратиться. А что, если она, как и Рана, из хорошей семьи? Может, у неё брат погиб на фронте, дома осталась старая, больная мать и ещё маленькие братья-сёстры, которые ждут её и плачут от голода? Страшное отчаяние толкнуло её на дурной путь. Бедная девушка! Наверное, даже не знала, как таким ремеслом занимаются? Поди, думала, достаточно подвести глаза, нарумянить щёки, намазать губы и встать на углу - стоять и ждать, пока не подойдет богатый, добрый дядюшка. Наивная дурочка! Конечно, угодила в лапы подлецов, и вот теперь обречена таскаться по пустырям да глухим переулкам. Понимает ли она глубину своего падения? Отчего, бедняжка, плачет? Из страха перед этим скотом? Или боится попасть в участок? А может, вспомнила счастливые годы детства? Или же - братьев, которые теперь погибли на фронте ради счастья страны и семьи своей? Кто знает, возможно, были и другие причины, побудившие её вступить на скользкий путь. Может быть, какой-нибудь молодой человек, с которым она тайно встречалась? Мечтала с ним о счастье, а он вдруг погиб или умер."
Я уже сочинил целый роман и даже успел поверить в действительность своей выдумки. Лавочник и женщина сворачивали на другую улицу, когда меня вдруг осенила блестящая идея. И, побоявшись, что через минуту передумаю и откажусь от этой затеи, я кинулся их догонять. Решительно дёрнув лавочника за рукав, я спросил:
– Послушай, приятель, а сколько же ты потерял из-за неё?
– Пять бумажек, никак не меньше.
– Из-за пяти бумажек ты тащишь эту несчастную в участок? Подумай сам, ну не грех ли? Посадят её в тюрьму, занесут в чёрный список, и будет она всю жизнь с клеймом на лбу!
Лавочник зло покосился на меня, и я понял, что сейчас он мне скажет: "Знаешь, дружок, иди-ка ты своей дорогой, не суй нос не в свое дело." Поэтому я поспешил добавить:
– Эти пять бумажек я тебе заплачу, только ты отпусти её, ради аллаха!
Лавочник оторопел от неожиданности.
– А что тебе-то до неё?
– Понимаешь, хочу доброе дело сделать. Ну, а если ты отведёшь женщину в участок, что же ты тогда с неё получишь?
– Это верно, ничего. Уж больно она меня разозлила, понимаешь.