Клод Моне
Шрифт:
Жермена, супруга Альбера Салеру, оставалась последней из детей Алисы и Эрнеста Ошеде. Она родилась в замке Монжерон в 1873 году, а умерла 25 ноября 1968 года в Живерни, на небольшой вилле «Зяблики», расположенной на улице Клода Моне. Ее дочь Симона, родившаяся в 1903 году, вышла замуж за г-на Пиге и произвела на свет 12 детей, один из которых, Филипп, написал замечательную книгу о Моне — отчиме своей бабушки.
За два года до смерти Жермены ушел из жизни и Мишель Моне.
Когда-то Клемансо говорил о нем:
— С этими машинами он свернет себе шею!
Пророчество Клемансо сбылось.
В четверг 3 февраля 1966
259
В номере от пятницы 11 февраля 1966 года. Материал предоставлен Катрин Монтурси.
После столкновения грузовик остановился у левого тротуара, тогда как машина г-на Моне продолжала движение. Она задела стоявшую на стоянке другую машину, после чего врезалась в парапет, ограждающий берег Сены.
Г-н Моне был извлечен из автомобиля в бессознательном состоянии бригадой пожарных и доставлен в больницу, где скончался в тот же вечер».
— Мы сделали все от нас зависящее, — рассказала Жизель Руа-Берри, работавшая в те годы анестезиологом в вер-нонской больнице. Но его грудная клетка была полностью раздавлена… Он даже не пришел в сознание…
Мишель встретил смерть в двух шагах от великолепного дома Пантиевра — того самого, который его отец, мечтавший уехать из Пуасси, хотел в 1883 году снять для семьи [260] . Похоронен Мишель Моне в семейной усыпальнице.
За год до кончины он передал в дар отделению социальной работы в Живерни пять миллионов франков (старых). В мае 1964 года он подарил музею Вернона картину «Закат солнца на скалах в Пурвиле». В этом же музее с 1925 года хранятся небольшой медальон, подаренный ему отцом, а также несколько картин с изображением нимфей. Так что туристам имеет прямой смысл сделать небольшой крюк и заехать в Вернон!
260
См. главу 13.
Мишель Моне умер, не оставив наследников. 4 марта 1964 года в Сорель-Мусселе он написал завещание, в котором говорится: «Законным распорядителем всей моей собственности назначаю парижский музей Мармоттана».
На самом деле музеем Мармоттана называют Академию изящных искусств [261] . Воображаем, какая суматоха началась вокруг Живерни, когда после смерти Мишеля был вскрыт пакет с его завещанием! Члены академии, судебные исполнители, нотариусы, жандармы, друзья, друзья друзей… Все хотели попасть сюда, все
261
Париж, улица Луи-Буали, 2.
262
Больше 350 миллионов франков по ценам 1992 года (или почти 60 миллионов нынешних евро). (Прим. пер.)
Академия срочно сделала ремонт в музее Мармоттана и подготовила залы для экспозиции коллекции из Живерни. Выставка прошла под названием «Моне и его друзья». Разумеется, вступая во владение наследством, академия тем самым брала на себя обязательство содержать розовый дом и окружающий его сад.
Вот тут-то и начались осложнения.
Весной 1973 года, с превеликим трудом раздобыв у хранителя музея Мармоттана Жака Карлю и постоянного секретаря Академии изящных искусств Эмманюэля Бондевиля разрешение на посещение розового дома, автор этой книги в указанный день и час стоял перед зеленой садовой решеткой.
Сторож и садовник Эжен Блен смерил меня взглядом инквизитора. Рядом с ним стояла огромных размеров собака — помесь немецкой и бельгийской овчарок, всем своим видом дававшая понять, что шутить она не намерена. Впоследствии я узнал, что эта псина, которую звали Ванда, совсем не такая злобная, как казалось. Пока же я протянул сквозь прутья решетки свой пропуск.
— Ну ладно уж, заходите…
Но в голосе и глазах сторожа я заметил не только подозрительность. Гораздо больше меня смутил мелькнувший в них… страх?
— Эй, вы! Только никаких фотографий!
— Мне очень жаль, месье, но в письмах, подписанных господами Карлю и Бондевилем, — вот они, у меня в кармане, — ни слова не говорится о том, что мне запрещено производить в помещении фотосъемку…
— Ну ладно…
Обходя комнаты — не скажу, что легким шагом, ибо по пятам за мной следовала Ванда, ежеминутно напоминая, что я здесь нежеланный гость, — я понял, почему визит в дом Моне был связан с такими сложностями.
Какое запустение! Какое уныние! Сад? В полном упадке. Я вспомнил, что у Моне работали семь садовников! Ясное дело, бедняга Эжен Блен и его немолодая жена Маргарита делали что могли, но они же были не чудотворцы!
— Что вы хотите, уважаемый, у меня же не десять рук…
Мастерская заставила меня содрогнуться. В углах какие-то пустые рамы, похожие на скелеты, какие-то драные, грязные холсты, словно скомканные саваны… На полу вода — недавно прошел дождь. Большой диван весь в пятнах, засыпанный каким-то мусором, чуть ли не птичьим пометом… Бедный Моне!
Теперь-то я понял, почему хранитель музея Мармоттана написал мне в своем письме: «Должен ли я добавить к сказанному, что Мишель Моне не оставил никаких распоряжений относительно поддержания порядка в доме и содержания музея? Это простая констатация факта, ибо упрекать его в этом было бы слишком большой бестактностью. Равно как и высказывать критические замечания в адрес Академии изящных искусств, так и не сумевшей разрешить все проблемы, связанные с этим замечательным наследством».
А потом случилось чудо!