Клон
Шрифт:
Командировки на все случаи жизни нашлись тут же, при первом досмотре. Все оказалось до омерзения просто. При оформлении документов в комендатуре каждый день была какая-то маленькая хитрость, а человека, подписавшего Феде бланк в его достопамятные времена, уже не было в Моздоке. Я прокололся самым банальным образом. При том, что до Моздока еще не доехал, а ксивы уже лежали в бумажнике.
В маленькой камере при вокзале, куда меня отвели, оказались три бедолаги. Два чеченца и бомж, одетый в великолепный дорогой костюм, который
— Ты че? Я к брату еду. К брату. А они хвать-похвать.
— А брат-то где? — Я решился нарушить бесконечное движение костюма по четырем квадратным метрам. Сам я сидел на полу, прижавшись затылком к кирпичам стены.
— В Советской.
— И что?
— Что-что. Форму потерял.
— Спортивную?
— Хрена ты шутишь? Вот хрена? Форму девять.
— А что это?
— Ты не здешний, что ли?
— Я питерский.
— А я ростовский. Ростов-папа. Слыхал о таком?
— Нет. Первый раз слышу.
— А у тебя документы есть?
— Были.
— И гиде ани?
— Забрали.
— И что у тебя было? Семерка?
— Паспорт у меня был.
— Сказок не рассказывайте. Эй, начальник!!!
Он заколотил в двери камеры, забился. Открылось окошко, потом дверь. Вошли солдаты с резиновыми палками.
— Ты что, сука?
— Хрена вы работаете грубо? Заберите его отсюда.
— Кого его?
— Стукачка вашего!
— Что?!
— Учить надо лучше. Инструктировать.
Бомжа отладили дубинками. Уходя, нас всех подняли, поставили лицом к стенке и отладили по спинам и мягким местам.
Бомж притих и сник.
— Ты, брат, так больше не делай, — попросили его карачаи. Сначала один, потом другой. — Больно.
— Идите вы все…
Он отвернулся от нас, присел в углу.
Вечером в камеру принесли полбуханки хлеба и по кружке воды. Вода была нечистой. Меня вызвали первого и посадили во дворе в «воронок». Там были только двое солдат. По пути в СИЗО, а ехали мы в Чернокозово минут двадцать пять, они по разу пнули меня по ногам. Не больно. Так, чисто рефлекторно. Потом был обезьянник. Здесь я оказался уже с настоящими чеченами. Их человек шесть маялось под надзором капитана за столом. Теперь захотелось пить по-настоящему. Есть не хотелось. Я попросил воды, и шепот, разговоры, шевеление с нашей стороны решетки стихли. Поднялся со скамейки сержант, посмотрел на меня грустно:
— Вода тебе больше не понадобится. Дадут, конечно, немного во дворе. И закурить дадут.
— А в туалет?
— В туалет можно. Чтобы не вонял.
Щелкнул замок, другой сержант передернул затвор и навел ствол на чеченов, а мой сопровождающий провел меня по коридору, открыл дверь туалета. Смердящий унитаз и обрешеченное окошко. Я справлял нужду медленно, от всей души. На обратном пути он пнул меня
— Ты ссы, а головой не верти.
Перед обезьянником он спросил капитана: «Кто это?»
— Шпион.
— С той стороны?
— С этой. Документы паленые. А вообще, кажется, журналист.
— Значит, шпион. Паленые, не паленые.
— А плечо смотрели?
— Нет там ничего.
— А жаль. Больно он на хохла смахивает.
— Не. Питерский. Якобы.
— Ну, ладно. И там всякой сволочи полно.
Потом он ударил меня сапогом сзади, и я влетел внутрь обезьянника.
А потом выпал фарт. Меня отправили в камеру, где я провел неделю. Это оказался одиночный какой-то закуток. Никто меня не опускал и не лечил. Только вот пайка скудная. Конвой больше не бил. Но, вынося парашу — ведро с крышкой, я наблюдал, если повезет, все прелести быта этого учреждения. Припасы мои вместе с одеждой лишней и часами давно числились изъятыми. Бог с ними. Потому что через неделю начались допросы.
Кабинет был маленьким и душным. Как этот капитан здесь работает сутками — уму непостижимо. Конвейер допрашиваемых — отморозки ваххабитские, дезертиры, пленные, праздношатающиеся и товарищи по работе, с бумагами и просто так. Глаза у капитана красные, с отражением бессонницы, крепчайшего чая, коньяка, и шестижильное терпение прет ото всюду. Участь белого человека.
— Фамилия, имя, отчество.
— Перов Андрей Иванович.
— Место жительства.
— Ленинград, улица Ударников, дом два, квартира шестнадцать.
— Место работы.
— Журналист.
— Какой газеты?
— «Городские ведомости».
— Зачем поехали в Чечню?
— В служебную командировку.
— Аккредитация есть?
— Надеюсь получить на месте.
— Цель командировки?
— Сбор материалов о питерских гражданах на войне.
— Конкретно.
— ОМОН, ВВ, армия.
— И где?
— Что где?
— Где вы их хотели найти?
— Земляков?
— Их самых.
— На месте определиться.
— Ага.
— Что — ага?
— А то и ага. Где такие красивые документы сделал?
— Не понял.
— Паленые они. Паспорт твой и ты — это ты. А командировка, удостоверение, аккредитация в правительство СПб — паленые. Вот факс из газеты. Номер удостоверения зарегистрирован за неким Великосельским, коллегой их, погибшим недавно. Знали такого?
— Федя, друган мой был.
— И что? По местам боевой славы решил отправиться? Журналистское расследование проводить?
— Нет.
— Документы как сделал?
— Да что их делать. Доллары делают, а тут штампики дурацкие.
— Сделано мастерски. Деньги платил?
— Портвейном рассчитался.
— Ладно. Допускаю. Приключения ищешь?
— Нет. Человека.
— Какого?
— Женщину.
— Какую?
— Свою.