Клон
Шрифт:
Больше всего он любил прекрасную красно-коричневую морскую звезду. Прожорливый разбойник — ну и что ж? Она нападает на моллюсков, мелких рыбешек, даже на колючих морских ежей и защищенных панцирем крабов, крепко хватая их своими лучами, покрытыми присосками. Но как она упоительно красива…
Иван Иваныч
Район, где следовало искать Старкова, легко просчитывался. Да и местность простая, никакой еще почти зеленки, до гор далеко. Но только местность эта была на данный момент ничейной — ни той власти, ни этой.
У Старкова остался еще последний ресурс. Людской. Он этих людей подставлял сейчас, вырывая из их простого с виду существования. Но чтобы «поставить» эту агентуру, он в свое время угробил массу времени и рисковал головой каждый раз, так как работать приходилось на интуиции. Он не ошибся ни разу. Все его окружение ближнее, все бывшие на виду контакты сейчас профильтровывались, и только хаос военный не давал возможности заблокировать Старкова окончательно, запереть в каком-нибудь ауле, взять.
Тем более что тот, кто назывался Исой Бараевым, растворился в зыбком ночном воздухе.
Старков отправлял сейчас журналиста вместе со своим человеком в Грозный. И если Перов не возвращался, пропадал, он ему в том большом последнем деле помочь не мог. Не фартовый человек. Зряшный. И курс молодого бойца, ускоренный и жестокий, должен был ему преподать Иван Иваныч, который после уйдет по другому каналу на Большую землю. Его командировка заканчивалась. А Ивану сбегать в столицу и обратно — раз плюнуть. То есть примерно половина шансов у него была, а это очень много. А вещь, которую они должны были принести, дорого стоила.
…Ивана я признал за своего сразу. Армеец русский, как из-под земли появившийся перед нами.
— Расскажи мне, Ваня, кто такой Старков?
— А зачем тебе?
— Интересно.
— А сам он что говорит?
— Он надо мной смеется.
— Он над тобой иронизирует. Он человек ироничный.
— Так расскажи мне. Что он за человек и кому служит?
Иван Иваныч остановился, присел на пенек, как странник, и навострился снимать сапоги и перематывать портянки. На меня он не смотрел. Я тем временем добрался до пластиковой бутылки и отпил воды.
— Тебя что, Славка не учил, как воду расходовать?
— Во-первых, не успел. А во-вторых, сейчас же привал.
— Я старший по группе и никакого привала не объявлял. Тем более не дозволял пить.
Я поперхнулся и баллон спрятал.
— То-то же. В Грозном не напиться, не поесть, ни бабу вздрючить. Не город, а мираж сплошной.
— У тебя, Иван Иваныч, никаких больше желаний не имеется?
— Ни единого.
— Ну ладно. Я пошел.
— Куда? Сидеть.
— Я пойду потихоньку, а ты догоняй.
— Член твой догоню. Больше от тебя ничего не останется. Ты же по минам ходишь. По растяжкам.
— А ты будто понимаешь, как надо ходить?
— Так. Сесть и не двигаться. Я тебе сейчас про другое расскажу. Я механик. При танках служил. На прошлой войне был и на этой. Про прошлую не буду. Неинтересно. А про эту слушай. Ввели нас. Поначалу легко все шло. Идут коробочки, пехота на месте, огневые точки давят. Потерь
Под Алханюртом стреляли до изнеможения. Свой сектор сравняли с землей. Пошли дальше. Про танкистов по телевизору вообще ничего не говорят. Только сгоревшие машины показывают. А ведь не так. Под Урус-Мартаном нарезали нам сектор. У ваххабитов и ПТУРы, и зенитки. Сравняли. Пошла пехота, чехи опять ожили. Нас снова на прямую наводку, и до остервенения. Больше никто там не вякнул. Флаг над школой повесили. Я уже не мог машину покинуть, поскольку из всего экипажа один остался, а пополнение пришло, и толковое, но я остался в танке.
Под Дуба-Юртом сидели в обороне. Волчьи ворота видел по ящику? Не видел? А, так ты здесь сидел. Ну, поздравляю. Высота 950,8. Известная на всю страну высота. Там наши пехотой прикинулись. Ну как прикинулись? Попали в окопы и духов не пустили. Я на ту высоту по недоразумению не попал.
Потом нас в резерв перевели и, не дав отдохнуть, на Комсомольское. Там менты две недели не могли ничего сделать. Опять равняли и прокатывали. Танки — как сито. На этой войне «тридцатьчетверки» бы всех обошли. Их надо, как паровозы, консервировать на запасных путях. Вот начнется настоящая большая война, и все эти «восьмидесятки» обкакаются. А «тридцатьчетверка» — гениальная машина. Но будет война, а она непременно будет, иначе все это бессмысленно вообще, и появятся и машины, и самолеты, и вертолеты. И Шамановых еще дюжина. Мы еще пива в лондонском пабе выпьем. Подъедем на танке и выпьем. Зря они канал под Ла-Маншем нарыли. Проскочим, пока они его заблокируют, и Аллах акбар. Да, психи мы, да, азиаты мы, с раскосыми и хищными глазами.
— Иван Иваныч.
— Встать и идти. Всем идти и строиться.
Я встал и пошел. Минут через тридцать он остановился, посмотрел на меня, сплюнул на землю.
— Скоро форт Грозный. Где-то рядом Калиновская.
Пустырь этот казался бесконечным. Провожатый мой шел совершенно спокойно, основательно, но не спешил, как будто грибы собирал.
— Все, — выдохнул он, когда мы присели на обочине, — бог миловал.
— Да что тут, все, что ли, минировано?
В ответ он посмотрел на меня уничижительно и недобро:
— В следующий раз сам пойдешь впереди. В армии-то служил?
— Не. На сборах был. Кафедра военная.
— И кто по кафедре?
— Оперативно-тактическая пусковая установка. Командир.
— Твоих установок уже давно нет на балансе. А может, и есть. Как комплекс назывался?
— Не помню. Цифирки не помню. Ну те, что на парадах таскали по Красной площади.
— Да есть где-то. Законсервированы. И потому мы непобедимы.