Клошмерль

Шевалье Габриэль

Но близорукий турист пересекает приветливую долину Соны, не подозревая, что всего в нескольких километрах отсюда он прозевал один из самых живописных и солнечных уголков Франции. Неосведомлённость лишает его редкого удовольствия: сидя за рулём, изумляться и восторгаться нашим Божоле. Таким образом, эта провинция сделалась пристанищем редких любителей, которые ищут здесь покоя и хотят полюбоваться разнообразным ландшафтом, в то время как воскресные автомобилисты гонят во всю прыть, надрывая моторы, и, в конце концов, попадают в одни и те же гостиницы, переполненные людьми.

***

Если среди наших читателей найдутся туристы, не потерявшие ещё интереса к открытиям, мы дадим им добрый совет. Приблизительно в трёх километрах к северу от Вильфранша-на-Соне они найдут скрещение дорог, обычно не замечаемое автомобилистами, от которого берёт начало просёлочная дорога 15-бис. Двигаясь вперёд, нужно достигнуть дороги № 20 и свернуть на неё. Она приведёт в глубокую долину, прохладную и тенистую, украшенную

красивыми старинными домами, похожими на деревенские усадьбы. Их окна выходят на густо засаженные эспланады и на террасы, с которых можно любоваться восходами и закатами. Дорога незаметно поднимается, затем опускается, делая широкие петли. Долины и повороты следуют друг за другом. Всё новые и новые подъёмы, крутые виражи, мимо проплывают тихие деревеньки, нависшие над ущельями, внезапно возникают и встают во весь рост тёмные громады лесов, по которым змеятся дороги, ведущие на далёкий перевал. Каждая покорённая высота – это победа над горизонтом, замкнутым вдали горными цепями Альп и Юры. Так проезжаешь многие километры. Наконец, последний поворот открывает вид на нашу долину. За изгибом дороги видишь прямо перед собой большое скопление домов, расположенных на середине другого склона, приблизительно на высоте четырёхсот метров. Это Клошмерль-ан-Божоле. Над его домами возвышается романская колокольня, свидетельница иных времён, отягощённая бременем девяти веков.

* * *

Развитие нижеследующих событий тесно связано с топографией этого городка. Имей Клошмерль другие очертания, весьма вероятно, что дела, о которых пойдёт речь, никогда бы не свершились. Таким образом, чрезвычайно важно дать читателю ясное представление о топографии Клошмерля. А для этого лучше всего познакомиться с планом центральной части нашего городка, сопроводив её некоторыми пояснениями.

Городок Клошмерль вытянулся с запада на восток вдоль крутой дороги, огибающей холм. За девять веков существования города облик его не раз менялся. Возник он у подножия холма, где не так страшна была непогода, ведь способы защиты от зимних холодов были тогда самыми немудрящими. Тогда самой высокой точкой города было аббатство. Его положение можно и сейчас определить по церкви и старым стенам, которые служат опорой соседним домам. Развитие виноградарства способствовало процветанию Клошмерля. Город понемногу рос, вытягивался к востоку, но делалось это с опаской, и дома продолжали жаться друг к другу, так как люди тех времён боялись лишиться соседства себе подобных, в котором они постоянно нуждались. Поэтому впоследствии всё перемешалось, и окраины сделались центром. В результате свободное пространство осталось только у крутого поворота дороги, в том месте, где выступ холма напоминает шпору. Здесь в 1878 году решено было сделать главную площадь Клошмерля, на краю которой в 1892 году построили здание для новой мэрии и для школы.

Эти пояснения помогут понять, почему сооружение, задуманное мэром Пьешю, не принесло бы особенной пользы на главной площади городка, растянувшегося на четыреста метров вдоль единственной дороги. Для того чтобы писсуар сделался учреждением всеобщего пользования, надо было соорудить его в месте, равно доступном для всех, не давая преимущества одним горожанам перед другими. Наилучшим разрешением проблемы было бы, разумеется, одновременное сооружение трёх писсуаров, одинаково отдалённых друг от друга: в верхней части города, в центре и внизу. Мэр это понимал. Но не стоило начинать игру с крупной ставки. Действуя осмотрительно, можно было рассчитывать на успех, тогда как чрезмерная широта взглядов неизбежно повлекла бы за собой непопулярность и обвинение в мотовстве. Ведь Клошмерль, обходившийся без писсуаров в течение тысячелетия с лишним, явно не нуждался в постройке трёх одновременно, да ещё оплаченных из собственного кармана. Более того, внедрение писсуара могло потребовать перевоспитания жителей Клошмерля, а может быть, и специального указа муниципалитета. Обитатели городка мочились из поколения в поколение на низкие стены и подпорки, то есть там, где их застигала нужда, мочились охотно и щедро, чему способствовало доброе вино Клошмерля, как говорят, полезное для почек. Сомнительно, чтобы эти люди согласились бы облегчаться в определённом месте и тем самым лишать себя маленьких удовольствий. Их забавляло, когда прихотливая и метко направленная струя сгибала травинку, гнала букашку, топила муравья и преследовала паука в его паутине. В деревне, где развлечения так редки, нельзя упускать ни малейшей возможности поразвлечься. Нужно учитывать преимущество мужчин, делающих это стоя, в открытую, молодцевато, что повышает мужской престиж в глазах женщин, которым неплохо напоминать почаще об их неполноценности. (Это заставит их прикусить язычки и поумерит бабью крикливость.)

Бартелеми Пьешю всё это прекрасно понимал. Поэтому он и придавал такое значение выбору места и определил последнее лишь после глубоких размышлений. Заметим, что отсутствие боковых улиц сильно затрудняло выбор: по обе стороны главной улицы Клошмерля тянулись фасады жилых домов, магазины, ворота, решётки, ограждающие частные владения, – и на всё это муниципалитет не имел никаких прав.

А теперь догоним наших героев. Покинув площадь, они спустились по главной улице до самого центра, где стоит местная церковь, в которой никогда не бывает Тафардель и очень редко Бартелеми Пьешю. Первый делает это в силу непреклонности своих убеждёний, второй идёт на

компромиссы из политической терпимости, не желая, чтобы его позиция была воспринята как явное осуждение верующей части городка. Зато жена Пьешю регулярно ходит в церковь, а их дочь Франсина, из которой хотят сделать барышню, воспитывается у монашек в Маконе. Подобные уступки вполне допускаются в Клошмерле, где фанатизм, смягчённый добродушием горожан, к коему располагает вино Божоле, обнаруживает некоторую гибкость. В Клошмерле понимали, что такой влиятельный человек, как Бартелеми Пьешю, должен заручиться поддержкой в обоих лагерях. Но при этом ему следовало высказывать принципиальную враждебность к церкви, так как антиклерикализм был одним из важнейших пунктов в его политической программе.

Перед церковью Пьешю приостановился. Всем своим видом он как бы говорил любопытствующим, что остановился просто так, без определённой цели. Он ограничился лёгким кивком головы.

– Мы его поставим здесь.

– Здесь? – прошептал изумлённый Тафардель. – Писсуар?

– А что? Где вы ему найдёте более подходящее место?

– Конечно, нигде, господин Пьешю. Но так близко от церкви… А вы не думаете, что кюре…

– Да вы, никак, испугались кюре?

– Я? Испугался?.. О-о! Разве мы не уничтожили виселицы и не обломали когти господам клерикалам!.. Я просто хотел предостеречь вас, господин мэр, потому что эта публика способна на всё. Они извечные враги прогресса…

Мэр поколебался, но решил не выдавать своих сокровенных мыслей. С видом простачка он спросил:

– А вы знаете место получше? Так укажите мне его.

– Лучшего места нет – это ясно, – ответствовал Тафардель.

– Так в чём же дело? Разве борьба за общее благо не должна быть выше поповских интересов? Посудите сами, Тафардель, ведь вы человек справедливый и образованный.

Подобной лестью от учителя можно было добиться безграничной преданности. Пьешю это знал, ибо, как никто другой, умел извлекать из каждого человека всё, что тот мог дать.

– Господин мэр, – сказал Тафардель с достоинством, – если вы не возражаете, ваш проект перед Комитетом защищать буду я. Прошу вас об этом совершенно официально.

Хитрец по натуре, мэр заставил себя упрашивать. У него была чисто крестьянская способность ни на что не соглашаться без уговоров и заключать самые выгодные сделки с глубокой печалью на лице. Пьешю сам рассчитывал, что Тафардель возьмёт на себя эту трудную миссию, но при этом он хотел создать впечатление, что лишь уступает уговорам и делает учителю большое одолжение. Чем больше он выигрывал, тем более скорбной делалась его физиономия. Свою радость он выражал отчаянием. Когда сделка оказывалась удачной, он поступался тщеславным желанием прослыть хитрецом и скромно говорил: «Дельце хорошо для меня обернулось, хотя я не очень-то старался…» Успех его объяснялся исключительно моральным превосходством: «Если занимаешься делами честно, не желая слишком много заработать, это почти всегда приносит прибыль». Эта система создавала ему репутацию человека слова и доброго советчика. Многие горожане, попав в затруднительное положение, охотно приходили к нему за советом и доверяли ему свои семейные и деловые неурядицы. Вооружённый этими сведениями, Пьешю получал возможность играть людьми как заблагорассудится. А управлять Тафарделем было для него сущим пустяком.

Вот уже несколько лет учитель тщетно ожидал «Академических пальм», [7] которые сильно подняли бы его авторитет в Клошмерле. Поскольку распоряжение о награде всё не приходило, он воображал, что имеет врагов в высших сферах. На самом деле забывчивость начальства объяснялась просто: на Тафарделя никто не обращал внимания. Инспекторы редко посещали округу, к тому же им казалось, что из-за своих чудачеств наш учитель мало подходил для почётных наград. Мнение несправедливое, ибо преподавательская деятельность Тафарделя была образцом самоотверженности. Преподавал Тафардель скверно – в том были повинны его нудный характер и неисправимое доктринёрство – но старался изо всех сил, не жалея трудов. Свои уроки он приправлял многочисленными тирадами о гражданском долге, которые забивали детям головы и самым плачевным образом перемешивались с предметами школьной программы.

7

Орден за заслуги в области просвещения.

Наряду с заслугами на педагогическом поприще Тафардель имел таковые и на поприще политическом: его преданность партии была общеизвестна, и никто не мог оценить её лучше, чем Пьешю. Мэр вполне был в силах выхлопотать для учителя долгожданную награду. Но он не слишком торопился, полагая, что чем более гонимым будет чувствовать себя Тафардель, тем больше от него будет толку. И он был прав: учитель принадлежал к тому сорту людей, для которых благородное негодование совершенно необходимо. Увенчанный слишком рано, он мог бы почить на лаврах: удовлетворённое тщеславие заменило бы прежний гнев, который его воодушевлял и делал боеспособным, чем Пьешю умело пользовался. С некоторых пор, однако, мэр почувствовал, что пришло время Тафарделя вознаградить. Но, рассуждая как истый крестьянин, Пьешю ожидал от своего секретаря последней важной услуги, связанной с сооружением писсуара. Хоть в Клошмерле и любили посмеяться над учителем, он всё-таки пользовался репутацией человека образованного и в некоторых случаях его поддержка могла быть полезной. Убедившись, что собеседник достиг той степени экзальтации, до которой он и хотел его довести, Пьешю, наконец, промолвил: