Клуб интеллигентов
Шрифт:
ЧУДЕСА В СТАБУЛУНКЯЙ
Прежде, говорят, чудеса прямо с неба падали. Стабулункяйские болота всякими сверхъестественными явлениями так и кишели. И крепко всякие черти ту землю полюбили. Тяжело приходилось рядовому труженику. Встанет с постели не с той ноги, гляди — шлеп — и попал в чертов капкан. Осенит себя крестом, оберегая душу, — святой мерещится, будто белый пар, знаками на небеса приглашает. А человек на земле еще не успел подобающим образом пожить.
Но вот настали новые времена. Как только крестьяне от барина освободились — и все духи из болот испарились. Отвернулся от настоятеля Крапиласа трудовой люд. В стабулункяйском приходе лишь двое костелу остались верны: Таршкус и Баршкус, и те оба бедным-бедны. А настоятель любил только густошерстных овец. Немногие объединялись вокруг Крапиласа, да и те без живой веры, так только, по привычке. С них много не сдерешь. А честно верующая голытьба Таршкус и Баршкус на свою копейку не в состоянии были содержать даже одну хозяйку Крапиласа. А пономарь Жваке, а органист Дуда, звонарь Баламбиюс, все Крапиласа хозяйство, да еще и костельные доходы?
Распался приход — говорить нечего: где уж тут верующих собрать, если пономаря с органистом свести не можешь. Оба на самогон налегли, разочарованием страдают. Стало быть, забыл всевышний Стабулункяй, совсем, видно, на задний план задвинул. Прежде как вы видели, и чудес было полно, и черти у бедного человека в ногах путались. А ныне души бедняков жизни возжаждали, и помирать никто не хочет. Нет у Крапиласа похоронных и свадебных доходов, дети рождаются без всякого духовного контроля. А прочие поступления — тоже жидковаты.
Стал ждать Крапилас чуда. Не верил, что свершится, но ждал. Ведь Стабулункяй — с давних пор место чудотворное. И начал Крапилас думать, что власть виновата, раз людей просветила и оторвала от костела.
Позвал однажды Крапилас пономаря Жваке и говорит, будто из священного писания читает:
— Рассохлись колеса. Рассыплются, а?
Глядит большими глазами Жваке, распустив черные усы, словно крылья, и, не понимая, поддакивает своему начальнику:
— Рассыплются, ксендз настоятель.
— Пшеницы больше нет, Жваке. Одни плевела, — снова говорит Крапилас.
— Нет больше, ксендз настоятель. Одни плевела.
— А ты в чудеса веришь, старый огарок? — по привычке унижает подчиненного Крапилас.
— Ни я, ни ксендз настоятель не верим, — раздувает свою мизерную отвагу Жваке и поправляется. — Но чудеса бывают...
— Когда самогону нажрешься, да?
— Когда нажрусь. Но ксендз настоятель... не успеешь нажраться, а уж и пить нечего.
— Злословишь, подонок, — шипит настоятель. — А
— Тебе, ксендз настоятель, пить дозволено, а мне — нет.
— Катехизиса не знаешь, невежа!
— Как ксендзу настоятелю будет угодно... Могу и не знать. Но все правила веры я знаю, — изо рта Жваке несет запахом неосвященного напитка.
— Ну, ну, грешник! Говори же!
— Когда колеса рассохнутся, их надо намочить.
— Браво, соображаешь. А дальше?
— Соображаю, спасибо... Дальше надо пшеницу посеять, ксендз настоятель.
— А чудо совершить можно, как ты думаешь?
— Как свершить, в Катехизисе не сказано. Бог чудеса творил...
— Кто знает, может, господь это дело сейчас именно на нас возложил? Может, знак дал?.. Ты сердцем ничего не чувствуешь?
— Чувствую, настоятель, большой недостаток в деньгах.
— Все же ты — осел, — нежно попрекает Крапилас и, склонясь к уху слуги, шелестит тому какие-то нерелигиозные мотивы. Пономарь слушает и, шевеля усами, повторяет тайну. Потом он кивает и говорит:
— Я, ксендз настоятель, истинный осел... но настоятель ученее меня... и я согласен. Только в наше время из одного почета к господу не могу. Должно и мне перепасть.
И вот снова господь бог возвращается в позабытые Стабулункяй. Приходят на другой день в костел Таршкус с Баршкусом, глядят — св. Петр в нише почему-то простыней прикрыт. И ясно видно, как он шевелится. То ногой шевельнет, то руку приподнимет, то головой качнет. Обмерли верующие, упали на колени, в грудь кулаками бьют. У обоих запасы слез иссякли, четки так в руках и мелькают, молитвы в который раз с начала начинают бормотать. А Петр шевелится да шевелится. Бегут Таршкус и Баршкус домой и о чуде трубят. Баршкус бренчит, а Таршкус трещит.
Летят люди на чудо посмотреть, святейшие мысли в головах восстанавливая, вспоминая позабытые слова молитв. А Петр не успокаивается. Опять покрывало колышется, волнуется. Отчетливо видно, как чудодейственный ногами и руками шевелит. А настоятель проповедь говорит, пророчит большие перемены, в сердца прихожан целится. Настроение страшно накаленное, слезливое, груди и животы пучит. По сторонам от Петра свечи горят, под ногами — добрая кружка для пожертвований пристроена. К стене прикована огромными замками, даже лучина положена, чтобы рубли просовывать. Только жертвуйте, не жалейте, милые прихожане, и будете спасены, осенит вас своею дланью господь бог!
И притягивает к себе эта денежная искупительность сердца, размокшие в слезах, и развязываются узелки и переходит лучина из рук в руки. Кое-кто из прихожан все пробует к святому пробиться. Чудотворцу и ноги целуют, и деньги суют.
— Лучше ему и на небесах не будет, — приходит кое-кому в голову нечестивая мысль.
А после службы настоятель Крапилас с пономарем Жваке переругивается.
— Лягну, — рычит безбожно пьяный слуга. — Как только ближе полезут — лягну! — грозит он.