Клуб маньяков
Шрифт:
– Пойдем, если обещал... Но я согласен только на Маргариту. С Викешей спать не буду. Ни под каким соусом.
– Ну и чудненько! Спокойной ночи, милый!
Чмокнула в щечку, и спать ушла. А я телевизор включил. Наш, русский фильм показывали. «Гангофер». Или «Галгофер», не помню. Какой-то мужик рубил труп женщины и кормил ее мясом собаку. Собаку женщины. Огромную, черную, страшную, как черт.
Ничего фильм. Постановка хорошая, необычная, с претензией. Но непонятный. Наверное, режиссер намеренно сделал его непонятным. Как все вокруг.
Посмотрел, посмотрел этот фильм и переключил каналы.
Выключил телевизор и принялся думать о предстоящей субботе.
Групповой секс. Группенсекс, как говорил Борька Бочкаренко. А ведь лежал я в постели с мужиком! С Борисом Бокаренкой лежал... С первой женой тогда доживал. С Ксюхой. У нее кто-то, у меня кто-то. И вспоминать не хочется. Пошли как-то в субботу с Борисом по городу пошляться и неожиданно оказались рядом с домом Софии, Ксюхиной давнишней подруги. А у Бориса квартира пустая – жена ушла с больным отцом сидеть.
– Тут дамочка недурная живет, – кивнул я на дом, задумчивость друга легко расшифровав. – Софой ее зовут. Давай, зацепим и у тебя напьемся до посинения?
– А она е..ся? – спрашивает Борис.
– Думаю, да, – ответил я и в подъезд направился.
Позвонили, открыла, ну прачка, прачкой, Голова платком повязана, бесцветная вся, в руках – выкрученная после стирки майка. Борис, ценитель женщин, аж сморщился, такая она неприглядная была. Смотрит на меня и глазами потухшими предлагает: «Давай смоемся? На нее же не встанет?»
А я Софу знаю.
– Ты не спеши, дорогой, – говорю. – Софа – женщина первый сорт. Правда, Софа?
– Через пятнадцать минут буду, – ответила Софа, довольная вся. Видно Борька ей понравился. И повела в гостиную.
Вышла к нам она через двенадцать минут. Конфетка. Клевая в доску – стройная, ладненькая, все французское сверху донизу, все на месте, все показано, ну прямо – «сахарная тростиночка, кто тебя первый сорвет!» Схватили мы ее под белы ручки и понесли в Борину квартиру. И напились там втроем до до раздвоения в глазах.
Софа поначалу кокетничала, но после бутылки шампанского сама на танец живота напросилась. И голенькая совсем на столе танцевала...
Сплошной отпад, я вам скажу. Совершенное, восхитительное бесстыдство! Бесподобное, призывное красноречие играющих бедер и трепещущей попки! Потом упали в постель, она посередине, а у нас с Борисом сплошной пассаж: тишина, решительно никаких намеков на эрекцию. Бананового ликера с шампанским, видно, перебрали... До сих пор у меня бананы отвращение вызывают... А Софи то так, то эдак, а мы лежим, навзрыд от ситуации смеемся. Сунул ей руку между ног, и, смотрю (не чувствую, нет – какие там чувства после двух бутылок и трех фужеров, а буквально – смотрю!) – у меня положительные изменения в требуемом месте происходить начали. Ну, я и бросился на Софи, и только ей ноги раздвинул, как Борька, гад, бросил мне, головой качая и ехидно так ухмыляясь:
– Нет, Черный, не выйдет... Не успеешь. Щас сдуется!
Конечно, так и случилось... Сглазил, паразит! Но потом все встало... на свои места. До утра мы с ней веселились, сумела она нас поднять и не раз и по-разному, но самое веселое
Да, смешной был случай. Надо и в субботу хихоньки-хахоньки устроить. Со смешком, оно легче получается дурака валять.
Хотя душа, конечно, не лежит. Если Вере новенького захотелось, значит, недолго нам совместно жить осталось... Это и беспокоит. «Проходит явь, проходит сон, любовь проходит, проходит все... Как ветерок по полю ржи»... Я-то знаю, как разводы детей калечат на всю жизнь... А она не знает... Да и сам я виноват. Слишком много про себя рассказывал. И до женитьбы, в институте рассказывал, и после, в постели. Имеет она информацию, как я жизнь прожил. От и до. На всю катушку. И ей, конечно, хочется. И удержать ее я не смогу. Женщину не удержишь, если слюнки у нее потекли.
И Наташа за все ответит и отомстит. За нашу жадность до жизни. Продолжит цепочку зла.
...Ладно, пойду спать. Чему быть, того не миновать.
Глава 11. Сколько весит Джоник? – Прикончить Миледи.
На следующий день я не пошел на работу – почувствовал себя плохо. Живот неприятно побаливал, тошнило и тому подобное. За завтраком Наташа расспрашивала бабушку о дедушкином дне рождения, который по обыкновению празднуется в родовом гнезде.
– Бабушка, а ты придешь на дедушкин день рождения? – спрашивала она, уписывая гречневую кашу за обе щеки.
– Приду, внученька, приду.
– А дядя Сережа придет?
– Придет.
– А я вот не приду, – грустно вздохнула Наташа.
– Почему? – удивилась теща.
– Я ведь здесь живу...
Наташа у меня глубокомысленная девочка. До сих пор помню (я чуть не умер со смеху) как в два года она сказала, вынимая карандаш (градусник) из подмышки плюшевого медведя по имени Джоник:
– Посмотрим, посмотрим, сколько весит Джоник! Ага, два рубля...
Эти дети... Я люблю детей. Все у них такое чистое, и любовь, и ненависть, и счастье и страдание. И есть в этой моей любви толика жалости. Точнее, любовь эта зиждется не жалости. Я смотрю и вижу их взрослыми, взрослыми, накачанными убеждениями и стереотипами, иссеченными подлостью, эгоизмом, равнодушием и тупостью уверенности в себе... Или горем неуверенности.
И дочь моя станет такой... Несчастной и ничего не находящей, судорожно пользующейся суррогатами счастья... Так же, как и я. Но пока она маленькая, пока она не знает. А я мучаюсь – можно ли сделать ее счастливой? И прихожу к мнению, что можно, надо лишь сделать ее убогой, боящейся бога, родителей, греха, гриппа и грязных рук. Просто надо приучить ее исполнять традиции, приучить тратить дни за днями в определенных телодвижениях, вбить в голову, что надо добиваться вполне определенного. Приличного мужа, классной машины, зависти соседей.