Шрифт:
Kathryn Hughes
The Key
Поверни ключ и открой дверь в прошлое…
Памяти Джеймса и Мэри Томас
Пролог
Ноябрь 1956 года
Выскользнув из дома, я иду очень быстро, то и дело сбиваясь на бег. Грудь ходит ходуном, и я почти задыхаюсь. На улице ни души, и я благодарна за этот маленький подарок – не придется объясняться с любопытными соседями. Где-то жарят лук… Вдыхая сладкий аромат, вспоминаю, что давно не ела.
Поворачиваю за угол и вижу вход в парк. Неужели я так быстро дошла? Оглянувшись, толкаю ржавые железные ворота. Видавшие виды старые петли недовольно скрипят, прорезая тишину ночи. Мой план бесшумно проникнуть в парк срывается, но, оказавшись за воротами, я чувствую себя в безопасности и замедляю шаг. Совсем немного, ведь нужно продолжать идти. Расслабляться нельзя. Чувствую запах стоячей цветущей воды – значит, до озера рукой подать. Прибавляю шаг, огибаю поворот и вижу его. Вода плещется о галечный пляж, за перевернутой весельной лодкой дремлет пара лебедей.
Я делаю первый робкий шаг в ледяную воду, и перехватывает дыхание. Голые ноги ступают на острые камни, склизкие водоросли обвивают щиколотки. Оборачиваюсь и смотрю на туфли, которые только что сняла. Они брошены впопыхах, а одна даже перевернулась. Отчитываю себя за несвойственную небрежность – нужно было аккуратно поставить их рядом, как учила мама. Теперь она будет разочарована, а ведь совсем скоро кроме этих туфель от меня не останется ничего. Только поэтому я их и сняла.
От холода ломит ноги, но я делаю еще несколько шагов вперед, и вода теперь доходит до колен. Темное озеро абсолютно спокойно, и только моя юбка обвивается вокруг ног. Столько раз я была на этом озере, но никогда – в такое время и при таких обстоятельствах. Небо над головой ясное и черное. Даже чернильное. Его освещает только молодой месяц, и поэтому прекрасно видна россыпь звезд. Откуда-то из деревьев вспорхнула сова и, хрипло вскрикнув, пролетела над самой поверхностью воды. От неожиданности я отпрянула, но удержала равновесие. Стараюсь восстановить дыхание. Несмотря на темень, вижу под водой свои побелевшие крошечные ступни.
Еще несколько шагов, и вода уже по пояс. Не могу дышать. Вокруг чернота – не только в небе, но и в воде, в сердце и в голове. А еще мне грустно. Мне всегда было грустно. Я ношу эту грусть как накидку – большую тяжелую накидку, которая накрывает меня и которую я не в состоянии стряхнуть. Но теперь я хочу поскорее покончить со всем этим. Еще несколько шагов, и наступит забытье. Взгляд опускается на спящего в моих руках младенца, но я ничего не чувствую. Я и не ожидала никаких чувств. Снова слышу резкие и отчаянные хрипы, но сейчас мне не нужно оборачиваться. Я знаю, что на этот раз это не сова. Это другое.
1
Сентябрь 2006 года
Она смотрела, как он стоит перед зеркалом в холле и смахивает с бежевого пальто несуществующую пыль. Ветерок из открытого окна доносит запах его сандалового лосьона. Он все еще красив – время не превратило его в сморщенного старика. Волосы хоть и поседели, но сохранили завидную густоту. Глаза горят, несмотря на постигшее его горе.
– Доброе утро, пап. Ты на кладбище?
Он натянуто улыбнулся.
– Да, Сара. Куда же мне еще идти?
Она поправила ему галстук и поцеловала в щеку.
– Уже шесть месяцев прошло, пап. Не обязательно ходить туда каждый день.
– Знаю, что не обязательно, Сара. Но хочу.
Он наклонился и еще
– Хорошо бы и тебе со мной ходить иногда.
Она чуть не застонала. Сколько можно снова и снова говорить об одном и том же!
– Мне не нужно идти на могилу к маме, чтобы помнить о ней. Она вот здесь каждый день, каждую секунду, – сказала она, приложив руку к груди.
Он вздохнул, взял ее руку и поцеловал.
– Как хочешь, но нужно в ближайшее время высадить луковицы. Хочу, чтобы в унылые зимние месяцы там было все в цвету. Пожалуй, куплю подснежники. Они же рано распускаются? А еще крокусы и нарциссы. По крайней мере, их не сгрызут эти чертовы кролики, – усмехнулся он. – Что скажешь?
Сара сняла с перил сумку и перекинула ремень через плечо.
– Хорошо, заеду в садовый центр на обратном пути.
– На обратном пути откуда? – удивленно спросил он.
– Папа, – делая акцент на каждый слог, протянула она. – Ты прекрасно знаешь, куда я еду.
– Только не говори, что снова едешь вынюхивать про то место.
– Я не вынюхиваю. Это называется исследовать.
Увидев боль в отцовских глазах, Сара пожалела о своей резкости и смягчила тон:
– Пойми, папа, ты – главный носитель информации. Представляешь, насколько она ценна для меня как для историка? Разве ты не хочешь, чтобы моя книга удалась?
– Ты теперь у нас историк? Я думал, ты работаешь в библиотеке.
– Да, папа, там я работаю. Нам всем нужно оплачивать счета, но книга – это моя страсть, и от твоего вклада зависит, получится просто хорошая книга или совершенно потрясающая.
– Я уже говорил, – усталым голосом сказал он, – не хочу обсуждать это. И не обращайся ко мне, когда тебя привлекут за незаконное вторжение на чужую территорию, – погрозил он пальцем.
– Это не вторжение, это исследование городской среды. – Заметив, как задрожал его подбородок и участилось дыхание, она легонько потянула его за рукав пальто. – Пожалуйста, просто расскажи, что там было, – прошептала она. – Обещаю – если будет слишком тяжело, мы остановимся. Просто расскажи то, что захочешь.
Он открыл входную дверь и раздраженно вздохнул – на улице шел дождь. Взяв со стойки зонт, взмахнул им в сторону Сары как шпагой. Она отпрянула.
– Я уже рассказал тебе все, что хотел.
– Да ты не рассказал мне ровным счетом ничего.
Он раскрыл зонт и поднял его над головой.
– Некоторые вещи лучше оставить в прошлом, Сара. И это мое последнее слово по этому вопросу.
Она смотрела, как он идет по дорожке, и надеялась, что сейчас он обернется и с извиняющимся видом помашет ей рукой. Когда была жива мама, ей удавалось справляться с его настроением, но сейчас он бывал невыносимым. Мама очень хорошо влияла на него – никогда не позволяла ему впасть в уныние и могла одной удачной, вовремя сказанной фразой вывести его из мрачных мыслей. Достаточно было услышать ее заразительный смех, чтобы снова воспрянуть духом. Сара была уверена, что он любил ее мать. Она видела, насколько он был раздавлен потерей, как глубоко переживал горе. Она даже боялась, что он так и не найдет в себе сил выбраться из этой ямы. Ежедневные поездки на могилу уже стали напоминать одержимость. И все же она чувствовала – что-то не так. Не настолько, чтобы свести на нет прожитые вместе годы или их любовь друг к другу. Просто что-то было не так – как если собрать пазл из тысячи элементов и понять, что одного не хватает и его отсутствие портит всю картину. Ее хорошо видно и так, но взгляд всегда прикован к маленькому месту, где должен быть отсутствующий элемент. Сара не могла объяснить, почему, но ее не покидало странное ощущение, что этот элемент связан с психиатрической лечебницей Эмбергейт.