КМ
Шрифт:
Он останавливается.
Задумывается.
С порога прыгает на круглое кресло, которое покачивается на волнах большого, на всю комнату бассейна.
Касается черного куба, который раскрывается по мановению руки.
Хозяин комнаты смотрит на фантасмагорию картинок в сердцевине куба, перебирает картинки, огромные, большие, маленькие, крохотные, миниатюрные. Среди картинок чаще всего мелькает одна, на которой изображено что-то тонкое, вытянутое, нескладное…
– Вот черт, – бормочет человек, тут же вздрагивает, пугается своего голоса, боится спугнуть тишину, и то, что прячется в кубе.
Он вынимает из куба одну из его тонких
ВВЕДИТЕ ПРОГРАММУ.
Человек выпускает из рук тонкую грань куба.
Шар проглатывает свою добычу.
Человек ждет.
ВАШ ЗАПРОС ОБРАБОТАН. БОЛЬШОЕ СПАСИБО, ЧТО ВОСПОЛЬЗОВАЛИСЬ УСЛУГАМИ НАШЕГО СЕРВИСА.
Раскрывается серебряный шар, выпускает из себя что-то истонченное, нескладное.
Хозяин комнаты наклоняется над ним, тут же на запястье хозяина верещит телефон.
– Иду, иду… сию минуту.
Соскакивает с кресла на порог, выходит из комнаты.
Свет в комнате выключается сам собой, тут же вспыхивает, когда что-то тонкое и нескладное приподнимается.
Глава третья. Кто я
Вертятся, вертятся в памяти стихи, и не выкинуть их, и не вытрясти. Так всегда, перед тем, как проснуться, перед тем, как очнуться от небытия, там, где другие слышат бессвязный поток мыслей – я слышу стихи.
Нет, не мои.
Вернее, немножко мои.
Это не я.
Но часть меня.
– Который час?
Нет, не то.
– Где я нахожусь?
Тоже не то.
– Кто я такой?
Вот это больше подойдет.
Спрашиваю в пустоту:
– Кто я такой?
Мне никто не отвечает, отвечать некому. Лежу в пустой комнате на широкой постели, в распахнутое окно слышен шум большого города, не вижу, но чувствую, – лежу я на последнем этаже, если не выше, если может быть что-нибудь выше, здесь, под самой луной. Город… отчаянно пытаюсь вспомнить название города, название не вспоминается, какими-то остатками памяти понимаю, что названия у города нет.
Вот так.
Город есть, а названия нет.
Каждый вдох дается с трудом, что-то как будто давит на грудь, мешает дышать, хотя точно знаю – на груди ничего нет.
Встаю. Вернее, не так. Пробую встать. Не могу, ноги
Другое…
Ну да.
Смотрю на свое тело, если это можно назвать телом, это не тело, это насмешка какая-то, бред шизофреника. Что-то тонкое, вытянутое, руки и ноги как спички, нет, не так, как бывает у истощенного человека, а правда как тонкие-тонкие палочки, и такое же истонченное туловище. Так штрихами рисуют человечков для какой-нибудь схемы, но я-то не нарисованный, я-то настоящий. Мне так кажется. Щиплю себя за руку, чтобы убедиться, настоящий я или нет, – рука не щиплется, пальцы натыкаются на твердый материал, хоть убейте не понимаю, металл или пластик. Дергаю себя за рукав чего-то среднего между пиджаком и куртешкой, думаю, из какого это материала, куртешка, брюки, ботинки, черт его пойми, из какого материала, это не одежда, это подобие одежды, кажется, из того же материала, что и мои руки и ноги, только очень тонкого. Хочу ущипнуть себя за веко, – показалось, померещилось, а века у меня и нет…
Оглядываюсь. Смутно вижу свое отражение в прозрачном куполе, под которым лежу. Огромные глаза, не глаза – скорее, объективы фотокамер, думаю, на что они мне, в темноте, что ли, видеть… надо проверить. Лицо какое-то ненастоящее, будто нарисованное поспешными штрихами, нос треугольником, безгубый рот…
Вздыхаю – с трудом. Голова кружится, швыряет меня на постель, задним числом думаю, как хорошо, что не встал, сейчас бы все кости переломал себе…
Входит человек. Именно что человек, не что-нибудь, обычный человек, каких множество, резкими движениями смахивает светлые пряди со лба. Входит через неприметную дверь, энергично потирает руки, устраивается в кресле спиной ко мне, водит по одежде, будто собирает ворсинки, – не сразу вижу на его костюме неприметные экраны.
Как будто не замечает меня – да я и не хочу, чтобы он меня заметил. Не знаю, почему. Не нравится мне этот человек, сильно не нравится, будто сделал что-то плохое то ли он мне, то ли я ему. Хочется потихоньку встать и уйти, если бы это было еще возможно – встать и уйти. И не просто из этой комнаты или из этого дома – а из города, который спешит сам и гонит тебя куда-то, давит, душит, не дает остановиться, оглядеться, одуматься…
Человек оборачивается.
Смотрит на меня, холодно, пристально, оценивающе.
– Очнулись?
С трудом выжимаю из себя слова, пугаюсь своего голоса, неожиданно низкого.
– Вроде… да.
Жду, что он скажет про мое тело. Ничего не говорит, как будто так и надо, как будто у него каждый день тут ходят человечки со спичечными ручками и ножками. А может, и правда каждый день ходят.
– Отлично. Чай, кофе? Или… что покрепче?
– П-покрепче.
Хозяин – почему-то кажется, что это хозяин – открывает шкафчик на стене, перебирает названия, которые мне ничего не говорят:
– Каберне Совиньон, Шато Марго, Романе Конти, Херес де-ля-Фронтер…
Хватаюсь за первое знакомое:
– Каберне.
– Отличный выбор, – хозяин разливает вино, думаю про себя, пил я раньше или не пил. Здесь бы спросить – кто я такой, только после этого вопроса можно в дурку загреметь, а в дурку греметь как-то не хочется.
Поэтому спрашиваю другое:
– А… где я нахожусь?
– У меня. Чувствуйте себя, как дома.
– С-спасибо.
Спрашиваю еще одно. То, что уже может показаться странным. Но все-таки спрашиваю.