Книга первая. Мир
Шрифт:
– Небо, - прошептал он, вглядываясь в голубую бездну под собой.
Поверхность стен была волнистой, возможно оттого, что когда-то давно по ним что-то текло вверх или вниз, да так и застыло. Обметенная инеем, она посверкивала белыми и голубыми огоньками, искрились. Как и паутина… Верви на вид были не менее странными, чем их свойства. С одного взгляда становилось понятно, что они - не человеческих рук дело. Там, где налет стерся, они были полупрозрачными, будто слюдяными, что как-то не вязалась с их упругостью и тягучестью. И вес человека они выдерживали. И не только человека, но кое-чего более крупного. И тяжелого, наверное…
Оно покоилось
Обжигая израненные ладони об обледеневшие волокна паутины и поскрипывая от боли зубами, паренек спустился к неправильному яйцу и оглядел его со всех сторон, насколько было возможно. Толкнув его пару раз ногой, дабы убедиться, что тот не представляет опасности, потыкав пальцем, соскребши ногтем тонкий слой инея и обнаружив, что ним скрывалась угольно-черная поверхность, постучав костяшками пальцев и определив по звуку, что пустот внутри нет, он сел на него верхом. Надо было, наконец, дать рукам отдых. Он прижал саднящие ладони к холодной поверхности, которая на ощупь в одних местах была шершавой и пористой, а в других гладкой, словно полированной.
Чем бы ни была эта странная вещь, она не могла быть живой, потому что промерзла насквозь. Окаменела.
Кровавый след, оставленный ободранными ладонями на гладкой, черной поверхности, испустив дымок, почти мгновенно исчез. Паренек испуганно одернул руки, ощутив слабый толчок. Или ему почудилось после пережитого, что внутри яйца что-то шевельнулось… Он немного выждал. Потом постучал по яйцу кулаком и прислушался.
Ничего… Камень и есть камень.
Кровь, упавшая с кулака, задымилась и прямо на глазах впиталась. Такого не могло быть! Конечно, камни вбирают влагу, но не так быстро. Дабы убедиться, что глаза его не обманули, паренек вытянул дрожащую руку и, растопырив пальцы, поставил отпечаток ладони, растопив своим прикосновением иней. И снова капли исчезли.
– Чудеса… Да как же… Да что же это?
– пробормотал он и, хихикнув, приложил пятерню к холодной поверхности еще раз.
Яйцо-кокон ощутимо вздрогнуло. Из-под руки разбежались мелкие трещины.
Произошло… происходило чудо! Да, человеческие конечности, определенно, таят в себе силу, бывает, сокрушительную мощь, но чтобы - такую!
Паренек осмотрел свою израненную руку со всех сторон и захохотал. Продолжая хохотать, он принялся кровянить цельные кусочки, ставить отпечатки всюду, докуда дотягивался.
Яйцо оживало. Подрагивая, оно медленно меняло форму. На его поверхности, слово та была податливой как воск, проступали некие очертания. С одного бока скорлупа вздулась и беззвучно взорвалась, осколки разлетелись в стороны. Над дырой с неровными, острыми краями клубами взвился черный дымок.
Паренек едва успел отпрянуть и отвернуться. Чтобы не сорваться, он схватился за вервь двумя руками.
– Ой, мамочка родная!
Чудовище пробудилось от многовекового сна. Человеческая кровь вернула его из небытия. Из вечного забвения оно возвращалось в мир живых. Пробив окаменевшую оболочку, оно выбралось наружу, и не потому, что очень хотело на волю - ему была нужна кровь. Еще кровь. Много крови… Оно слепо тянулось на запах.
Онемев от ужаса, паренек смотрел, как чудовище сонно, лениво вытекает из вязиг, выбирается наружу.
Оно зевнуло, потянулось, шумно вздохнуло. По длинному черному телу волнами пробежала дрожь, сбрасывая хлопья праха. Когда оно решило отряхнуться, подобно собаке, верви, раздробив остатки скорлупы и обратив их в облако пыли, провисли, закачались и затряслись, отчего человек едва не сорвался.
Тяжелые веки медленно поднялись. Чудовище прозрело! Открылись маслянистые, непроницаемо черные глаза. Потом прорезался третий глаз.
Чудовище вопросительно уставилось на маленькое, жалкое существо, висящее перед ним. Кажется, оно называется “человек“?
– А-а-а!
– паренек завопил так, что заложило уши.
– А-а, - повторило завороженное звуком голоса чудовище, склоняя голову набок.
Схватив вервь лапой, оно притянуло ее вместе с человеком поближе к себе. Вдохнуло его дух, фыркнуло и торжествующе заревело. В его раскрытой пасти бился и извивался длинный, тонкий язык, похожий на кольчатого червя с тремя лепестками на конце, которые то раскрывались, то захлопывались, превращаясь в острый наконечник.
От зловонного дыхания паренек потерял сознание и, разжав руки, полетел в бездну. Стремительно соскользнув по паутине вниз, чудовище подцепило падающее тело когтем. Послышался треск разодранной плоти и хруст сломанных ребер.
Осторожно, чтобы не расплескать драгоценную жидкость, чудовище подняло, подхватило свою жертву и жадно присосалось к кровоточащей ране…
Умирающий человек шевелился. Сначала он вяло трепыхался в попытке бороться за свою никчемную жизнь. Потом закорчился в предсмертной агонии. Для чудовища это было высшим наслаждением - ощущать, как постепенно угасает, уходит жизнь - самое бесценное, что может быть у человека и то, чем он не умеет дорожить.
Когда стихли отголоски последних ударов сердца, чудовище утратило всякий интерес к своей добыче. Оно рыгнуло и, выпустив обескровленное тело, проводило его равнодушным взглядом. Там внизу не было ничего интересного, кроме холодного, призрачного, синего пламени.
“Бездна, - подумало чудовище. Откуда-то оно знало, что это Бездна!
– Еще одна пустая затея Творцов. Причуда или прихоть, не поймешь…“
Оно посмотрело вверх, куда тянулись переплетенные жилы глотки Бездны. Где-то наверху находится мир, залитый светом и наполненный жизнью. Правда, в том мире совсем не ждали его. Более того, оно будет самым нежеланным гостем там, на земле. Тем не менее, оно собиралось туда явиться. Явиться непрошеным.
Когда чудовище выбралось на поверхность, в округе умолкли птицы. Казалось, даже ветерки затихли. Лесовик, высунувшийся наружу, поухать, и набравший было целую грудь воздуха, так и повалился от испуга обратно в дупло.
Наступила тишина. Мир насторожился.
Вырвавшись из заточения, любой обрадовался бы, но чудовище, потянув воздух свободы, отчего-то насторожилось и зарычало. Шевеля ноздрями, оно принюхалось… и захохотало. Не потому, что вспомнило что-то веселое. Смех был громким, злобным, вызывающим. Чудовище выражало свое превосходство над всем живым. Или презрение к врагам… Или ненависть. Или все сразу.