Книга Страха

Фрай Макс

Теперь ему следовало обойти село с края, чтобы наметить подходящие с севера дороги. Бережно перехватив нож за лезвие, путник повернулся и не спеша заскрипел по снегу вдоль оврага. На этот раз избы стояли только с одной стороны и были видны с тыла, но Митряху они больше не интересовали: теперь он всматривался вдаль, в неровную кромку леса.

Возле одного из домов трусовато забрехала собака. Старшой отошел на дюжину шагов (чтобы она замолчала) и притаился возле чьей-то завалившейся изгороди. За забором, в темноте старого сада смутно виднелась полуразобранная поленница и прогнившие кроличьи клетки. Утренняя

вьюга замела все следы вокруг дома и накатила огромные сугробы к завалинке и под деревья. Облокотившись на торчащий из снега столб, Митряха вспомнил давешний переход: столбы снега от земли до неба, бездорожье, ужас и отчаянье. Эта тихая ночь, с луной и тусклыми звездами была настоящим подарком для растрепанных путников.

Вернувшись на тропинку, старшой остановился, расставил ноги и задрал кверху голову.

Странные звуки послышались ему. Доносились они не то с неба, не то из леса, не то сами по себе рождались в его туманной голове. Однообразные, непонятные слова из какого-то птичьего языка свивались в плавную бесхитростную мелодию:

Тилли-тилли, ляу-ляу…улли-улли, ау-ау…

Удивительные звуки заворожили старшого. О подобных галлюцинациях он не раз слышал от стариков, но ни один из них не мог точно истолковать их. Митря снял шапку и еще раз внимательно всмотрелся в угольные макушки далеких елок.

Тилли-тилли, ляу-ляу…

Звуки смолкли так же неожиданно, как и появились. Старшой постоял еще минут десять не двигаясь, но быстро начал замерзать. Где-то за спиной снова завыли волки.

Впереди от села расходились три санные дороги.

Только бы Ярема поправился! Куда пойдешь без Яремы…

Возвратившись в сторожку, Митряха разделся и, кряхтя, полез на печь. Ярема и Глебка давно спали. Батюшка выдал им огромное ватное одеяло, и они, свернувшись под ним как котята, безмятежно похрапывали. "У меня клопов не водится, — объяснил отец Федор. — Раньше, правда, бывали, но повымерзли. Брат меня научил — выхолаживать-то…"

Пристроившись с краю, Митря пихнул в бок Глебку:

— Слышь…

Глебка вздрогнул, повел носом, но не проснулся: крепко спал.

— Слышь, братка!..

Старшой легонько потряс товарища за плечо. Глебка наконец очухался.

— А?

— Как Ярема?

— Ничо. Пущай спит. К утру, может, поднимется… — Глебка поморщился от зевка и добавил: — Ложись и ты.

— Слышь! — Митря опять затряс плечо. — Я звуки слышал. От северной стороны…

— Мм?..

— Завтра рано выходим. Немного нам осталось.

— Ладно, Митря, спи.

Наутро поднялись с рассветом. Зябко поеживаясь, Митряха подошел к заледенелому окну и уселся на низкий дубовый табурет.

Его товарищи медленно сползли с печи и встали посреди избы, разминая затекшие суставы.

Священник хлопотал на кухне. Он словно и вовсе не спал: на нем была все та же ряса и плоский золоченый крест. Вид у него был строгий и нелепо торжественный.

Сели завтракать.

Ярема ел мало и все больше молчал. Митряха лениво жевал сало и пальцами рук разминал липкий хлебный мякиш. Хорошее

настроение было у Глебки: он давно не ночевал в тепле под настоящим одеялом и сейчас был готов идти хоть на край света. Он с удовольствием полосовал ножом свинину, отрезал толстые ломтики и, посыпав их солью, отправлял в рот.

— Хорошее сало, батюшка. Здешнее?

— Здешнее, — отозвался священник. — Мирон под Рождество кабана зарубил. Второй дом с краю, возле дороги. Видели, наверное, — большой дом.

Глебка рассеянно кивнул и принялся за вчерашнюю картошку. С вечера ее осталось совсем мало, но Митря и Ярема к ней не притрагивались. Глебка доел ее сам.

— Выходить надо, — негромко сказал старшой.

Отец Федор украдкой покосился на него. Он ждал этих слов.

— Послушай меня, Митрий. Оставь Ярему, все равно не дойдет он. Пусть здесь поживет, подлечится.

Старшой скептически усмехнулся.

— Слышь, Ярема?..

Ярема очнулся от своих мыслей и испуганно посмотрел по сторонам. Батюшка объяснил ему:

— Не ходи с ними. Ослабел ты.

До путника дошел наконец смысл его слов, и он убежденно замотал головой.

— Нет. Вместе мы.

— Пропаде-ешь…

— Ничо! — Глебка утерся и поднялся из-за стола. — Дойдем. Митря говорит, недалеко уже.

Батюшка с раздражением посмотрел на старшого:

— С колокольни ты ее разглядел, свою землю?!

Митряха нахмурился.

— Выходить надо, милые… Загостились мы.

Священник проводил их до калитки. Цепные псы, чуя беду, тихонько скулили в своих будках. Путники немногословно поблагодарили отца Федора, попрощались и гуськом поплелись вниз, к селу.

На полдороги их окликнули.

— Старшой! Митрий!!!

Митряха обернулся. Рядом со сторожкой стоял священник и размахивал чем-то в воздухе.

Глебка пихнул старшого в бок.

— Сходи, сходи. Хозяин чего-то дать хочет…

…Когда путник возвратился к воротам, батюшка протянул ему вчерашний нож, аккуратно завернутый в старую газету.

— Возьми. Пусть у тебя останется…

— Батюшка…

— Брат у меня был, — перебил старшого священник. — Вместе жили в сторожке. В прошлом году тоже убежал — землю истинную искать. Если кости его найдете — похороните по-христиански. Прохором звали.

II

Три темные точки — три человека — отделились от щетинистых кустов и медленно поплыли в северном направлении. Там, на самом гребне заснеженного холма, не было другой растительности; солнце же, играя кристаллами льда, слепило глаза и мешало идти.

Путники шли уже более пяти часов. По дороге им попалась избушка лесничего — старенькая, вросшая в сугроб хатка, — там они отогрели ноги и выпили топленого молока. Впереди, за этим холмом путников ждали непроходимые заросли. Разговорчивый лесничий предупредил об этом Митряху: "Я только до четвертой версты хожу. Дальше не лезу: бурелом…"

Глебка и Ярема шли ходко, стараясь не отставать от старшого. Глебка выглядел слишком уж бодро: он шагал вторым, бормоча себе под нос что-то ритмическое — не то молитву, не то песню. Грустный Ярема изредка поглядывал на него из-под лохматой шапки, но шел молча, экономил силы. Неспокойно было только Митряхе: он знал, что им предстоит трудная ночь.