Книга
Шрифт:
— Надо было брать билеты не в Питер, а в Новую Зеландию, — зевая, сказала Ханна, когда погасла надпись «пристегните ремни» и пассажиры, толкаясь и наступая друг другу на ноги, сгрудились в проходе. — Зачем мы тут, милый?
— Угу, — только и смог пробурчать изнывающий от нежности Сева.
Он напряженно подсчитывал: когда они, наконец, окажутся вдвоем? Так… пока пройдут паспортный контроль… таможня… такси… Какое такси, идиот? Ты ведь позвонил Сережке! О, Господи! Какой дурак!
— Ничего, милый, — прошептала Ханна, понимавшая его вполне. — Еще наверстаем, ничего.
Снаружи липли носами к стеклу встречающие; Сева не разглядел
Но волнения оказались напрасны: к сережкиной машине прилагался абсолютно трезвый почтительный шофер, бесцветный парень с выражением вежливой готовности на лице. Он стоял здесь же, рядом и именовал хозяина Сергеем Константиновичем, причем выговаривал длинное отчество полностью, не позволяя себе естественных послаблений вроде «кастиныча», на которые столь падок свободный русский язык. В России, которую Сева помнил, такого типа поведения не существовало, это было ново, удивительно и отчего-то неприятно.
— Где ваши чемоданы? — спросил Сережка, отработав церемониал встречи. — Николай возьмет. Николай!
Но чемоданов не было, так что не понадобилось и Николая. На ханнины вещи хватило небольшой спортивной сумки, а севины — остались там, в шкафах прошлой жизни.
— Что, так и приехали, налегке? — удивился Сережка. — А и верно! Было бы здоровье, остальное купим!
Он захохотал и хлопнул Севу по плечу. Сева принужденно улыбнулся: шутка была старой и не заслуживала столь бурной реакции.
— Николай, ну что ты встал, как болт? Беги, подгоняй тачку, мы уже выходим… — Сережка недовольно покачал головой вслед водителю. — Видал, Сева? Никто не хочет работать! А бабки хотят! А работать — хрена… тьфу! Ладно, пошли, не торопясь, он вот-вот подъедет, мы недалеко встали.
Машина и в самом деле ждала у самого выхода из терминала: новенький джип BMW с кожаной обивкой. Николай распахнул переднюю дверцу.
— Даме! — рявкнул хозяин. — Не мне — даме! Ты что, совсем деревянный?
— Сережка, ты того, полегче, — не утерпел Сева, пока Николай усаживал Ханну на заднее сиденье. — Зачем на человека орать?
Сережка вздохнул.
— Ах, Севушка… отстал ты от местных реалий. Отстал. Садись, поехали.
Снаружи стоял январь, зима, не похожая на зиму. Термометр прыгал через нулевую отметку, как через скакалку. По ночам подмораживало, но ненадолго, так что вода не успевала замерзать даже в самых застойных каналах. С неба постоянно сыпалась какая-то гнусная морось — не дождь, но и не снег, а что-то среднее, бурое и слякотное. Простуженное солнце почти не показывалось, а когда все-таки снисходило до короткого визита, то было замотано по самые уши толстым компрессом облаков. Само по себе такое поведение больного светила не слишком напрягало
Сева нашел Ханнину руку, и она ответила ему быстрым веселым пожатием: мол, все в порядке, не кручинься, любимый. Ты помнишь? Мы с тобой на одной волне, на нашем чудесном девятом вале, помнишь?..
Он улыбнулся. Нужно быть осторожнее со своими страхами, ведь теперь они — на двоих. Конечно, Ханна сразу почувствовала его внезапное смущение, его необъяснимую подавленность… эй, а ну-ка встряхнись! Все в порядке, старина! Смотри, как мягко светится на фоне городских витрин этот тонкий родной профиль, как сияют ее любопытные глаза, как поблескивает слюна на припухшей нижней губе, созданной для целования! Тебе что, мало этого света? Разве он не ярче сверкания всех снегов этого мира? Да и вообще неудобно: Сережка трындит без остановки, а ты не слушаешь, не реагируешь. Нехорошо. Сева прислушался.
— …дерьмо, — говорил Сережка, сидя вполоборота на переднем сиденье. — Воры и дерьмо. Посмотри, видишь этот пассаж? В твое время его еще не было. Знаешь, как его построили?
И он начинал рассказывать, длинно и неинтересно, приводя ничего не говорящие Севе фамилии гангстеров и банкиров, истории скандалов, миллионов, миллиардов, приватизаций, слияний, возлияний и громких заказных убийств, забывая и припоминая все это совместно с Николаем.
— Да ладно, не важно! — успокаивал его Сева.
— Нет-нет… как же его звали, этого стервеца… ну, Николай!
— Сидоров?
— Да какой Сидоров! Сам ты Сидоров, мудила… как же его звали-то?
— Погоди, Серега, — дергал его за рукав Сева, единственно для того, чтобы отвлечь. — А это что там?
— Где? Это?.. А, ну это ваще кино… — и следовал новый рассказ, как две капли воды похожий на предыдущий.
Новый? Или тот же самый — с постоянным сюжетом и теми же действующими лицами, среди которых было решительно невозможно отыскать хотя бы тень положительного персонажа? Удивительнее всего, что Сережка излагал всю эту скучную историю с неподдельным чувством возмущения, как будто жил и дышал только и именно этим!
— Да у вас тут прямо страсти-мордасти какие-то, — заметил Сева шутливо, пытаясь разрядить обстановку при помощи юмора.
О! — удовлетворенно отозвался Сережка. — Наконец-то ты начинаешь кое-что понимать. Я тебе еще такого порасскажу…
У него всегда имелись проблемы с чувством юмора, у этого Сережки, неутомимого искателя кладов. Но в то же время никто не мог бы назвать его злобным или завистливым — тогда, когда его имущество исчислялось малогабаритной квартирой в пригороде, окладом младшего инженера и воображаемыми чугунками с золотыми монетами в печках старых петербургских домов. Нынешняя клокочущая злоба была новым, незнакомым Севе явлением, как джип BMW и вежливый холоп Николай. Зато Питер был прежним, совершенно тем же, невзирая на перхоть рекламных щитов и шелуху светящихся вывесок.