Книгопродавец
Шрифт:
Перед закрытием к нему подошел долговязый парень в вельветовом пальто. Усы у него были толстые, как малярная кисть. Он деловито кивнул Крынкину и сказал:
– Лэн Маккензи, "Алфавит" и "Пернамбуко".
– Годится, - проронил Крынкин. Приняв три ярких конверта, он добыл взамен из неистощимых глубин портфеля аккуратный пакет.
– Жапризо, Гарднер и Найо Марш, "Последний занавес".
Парень молча затолкал пакет в сумку, опять кивнул и зашагал к выходу.
На этом многотрудный
Старик появился, когда он упаковывал книги. Заметил его Крынкин не сразу, а когда заметил, чуть не испугался. Поднял голову и увидел: стоит рядом старик и пристально на него смотрит.
Крынкин перевел дух и рявкнул не хуже мегафона:
– Вам чего?
Желтые усы стали торчком, глаза сощурились - старик улыбался. Он чуть поклонился, развел руками:
– Простите великодушно, отвлек вас от работы.
– Отвлек, отвлек, - ворчал Крынкин, перевязывая пачку, и уголком глаза следил за стариком Леший знает, что у него на уме...
Распрямившись, он потопал валенками, отряхнул руки. Старик смотрел очень непонятно - будто Крынкин был невесть какая диковина. Ну, конечно, не без того. Все-таки рост метр восемьдесят девять при весе восемьдесят семь, в своем деле бог - вон какие люди перед ним на цыпочках ходят.. Но старик глядел прямо-таки даже неприлично, с оттенком счастливого недоверия.
Нездоровые у него были глаза Белки покрасневшие, радужка мутно-голубая, как сильно разбавленное молоко.
Крынкин, кашлянув, сказал:
– Я уже кончаю, так что вы бы...
– Нет-нет, - замахал руками старик.
– Христа ради, не обращайте на меня внимания!..
Мимо прошли два милиционера в черных дубленых шубах и валенках с галошами. У одного из микрофона рации попискивало: "Та-та, та-та-та, ти-ти-тиии.." - "Ямщик, не гони лошадей..."
"Ишь ты!" - ухмыльнулся невольно Крынкин и вдруг рассыпал не связанную еще пачку книг прямо на асфальт - затоптанный, захлюстанный, в месиве подтаявшего снега.
Ахнув, старик пал на колени, опередив Крынкина. Полы его черного пальто разлетелись по самой грязище. Трясущимися руками он подбирал книги и все время то ли стонал, то ли охал, носовым платком обтирая с переплетов мутные капли и грязь.
Опомнившись, Крынкин налетел на старика, выхватил у него из рук собранные книги, оттесняя его тулупным задом, и поднял остальные. Что он произносил в душе - неизвестно, вслух же говорил следующее:
– Ах, пап-ппаша, работать не даете... Своих дел у вас нет?!
За чужими надзираете на общественных началах? Этт-тти мне пенсионеры!
Старик вначале опешил. Потом взглянул на Крынкина, руки тем
– Не обессудьте, молодой человек. Так уж судьба сложилась, что мне, кроме вас, и обратиться не к кому.
Тренированным нюхом почуял Крынкин - странное, но неопасное. Он повозился со столиком, выигрывая время, и осведомился:
– А вы от кого?
– То есть как, извините?
– старик даже наклонился к нему.
– Ну, вам кто-то посоветовал ко мне обратиться или как? разъяснил Крынкин, не понимая, зачем тратит время на этого дремучего типа.
– Вот оно что, - с облегчением произнес старик - Нет, простите великодушно, никто мне вас не рекомендовал. Я ведь здесь никого не знаю.
Очень странно он последние слова сказал. Улыбка у него какая-то дикая стала, и головой завертел, заоглядывался. Псих, твердо решил Крынкин.
– Нет, никаких рекомендаций. Это просто невероятная удача, что вынесло меня именно на вас. Дар небес! Ведь один вопрос у меня вашему веку, только один, и кому, как не вам, благороднейшего дела вершителю, ответ держать..
Закашлялся старик, мосластые руки к груди притиснул, завибрировал весь от надсады. Крынкин теперь разглядел, что пальцы у него прямо-таки коричневые от табака, а пальто. И вовсе это было не пальто.
Это был длинный сюртук. Швы побелели от старости, а пуговицы были разные - одни медные, другие костяные.
"Ну, дает!" - беспомощно подумал Крынкин, не в силах подумать что-либо другое.
"Ти-ти, та-та та, ти-ти-тииии."
Мимо опять прошел патруль, и у Крынкина даже мелькнула мысль сдать им старика, а самому слинять - подальше и побыстрее. А что он им скажет? Это ведь не кинокомедия с психами и санитарами.
Старик тем временем отдышался, утер губы. Платок между пальцами потемнел, точно в нем раздавили вишню. Он виновато посмотрел на Крынкина, с досадой скомкал платок и швырнул его в сторону.
– Еще раз простите, бога ради, - севшим голосом выговорил он. Вас, молодой человек, извините, как именуют?
– Володя, - машинально ответил Крынкин.
– Владимиром. А по батюшке?
– Петрович.
– Владимир Петрович. Ах, боже мой, боже мой!
– непонятно разволновался старик.
– Да что вам, собственно, надо?
– возмутился наконец Крынкин. Он, которого даже сертификатные мальчики от восемнадцати до сорока лет уважительно именуют асом, стоит и теряет время непонятно с кем и неизвестно зачем?
Старик умоляюще протянул руку. Глаза его наполнились слезами, губы затряслись. Ему было очень стыдно, но он не мог сдержаться.
– Умоляю вас, Владимир Петрович, голубчик, не сердитесь. Безумно много зависит от вашего ответа, безумно.
Он отер глаза, успокаиваясь. Глубоко и судорожно вздохнул и заговорил: