Княжна
Шрифт:
— Пусть ее. Пришло ей время задуматься.
Истерика маленькой рабыни пришлась кстати тем, кто ждал решения своей судьбы — Ахатта, собрав силы, сидела неподвижно, но спокойно, с обескровленным лицом и сжатыми на коленях кулаками. И Хаидэ постаралась прогнать прочь тревогу, следя, чтоб не проглядывал спрятанный внутри страх.
Больше всего Цез пришлись по вкусу шарики из рубленой баранины, маринованные с оливками. Она очистила расписную миску и выбрала остатки соуса куском лепешки. Запила еду вином, гулко глотая и запрокидывая голову так, что платок съехал со лба на седые гладко зачесанные волосы. И поставив кубок на стол, приняла от Анатеи вышитое полотенце, глянув на девушку благосклонно. Вытерев рот и
— Отошли девушку. Ей с нами не надо.
Положив на стол скомканное полотенце, откинулась к стене.
— Твой благородный тойр знает толк в кушаниях, княгиня.
Ахатта вздрогнула, подаваясь вперед. Огонь светильника очертил резкие тени на худых скулах. Старуха рассмеялась.
— Пугает слово? Посмотри на мужа своей сестры, подстреленная судьбой. Разве не таковы те, кто тебя уничтожил? Ведь похож?
И, не дожидаясь ответа, ткнула в ее сторону рукой, до кончиков пальцев укрытой широким рукавом.
— Ей расскажу. И тебе расскажу, княгиня. Этому, умнику — не буду, сам разберется, а про вас пусть услышит, полезно. Если захочет слушать.
Техути опустил глаза, с непроницаемым лицом разглядывая руки, сложенные на коленях.
— Рассказала бы еще твоему тойру, светлая, да он испугался, так? — продолжила старуха, посмеиваясь.
— Мой муж отправился по делам, — ровным голосом сказала Хаидэ, стоя посреди комнаты. Она надела простой белый хитон и укрыла волосы темным плащом, ниспадавшим с плеч до самого пола. В такой же хитон, только из серого грубого полотна, одета была Ахатта, а вместо плаща голову ее укутывал черный шарф, завернутый вокруг шеи.
Когда Теренций узнал, что встреча с Цез состоится сегодня к ночи, он велел Лою запрячь повозку и, ругаясь, отправился с визитами по друзьям, поклявшись, — ни одного мгновения не проведет под одной крышей с ведьмой. Лой наладился было за возничего, но господин, наорав, приказал ему вернуться и быть на подхвате у княгини.
— После расскажешь, да не упусти ничего, — вполголоса наставлял из повозки, закутываясь в широкий гиматий. Перепуганный Лой прошептал вслед хозяину несколько крепких слов и отправился на лестницу к дверям покоев княгини, где сел на корточки, потеснив безмолвного стража, и навострил уши, жадно слушая долетающие из комнаты тихие разговоры.
Летняя ночь спустилась на город, затемнила красные черепичные крыши и белые каменные стены, сделала черной листву на деревьях у стен и спрятала цветы в небольших садиках, оставив им только запах, который без лепестков и стеблей стал густым, крепким, казалось — стоял сам, протягивая себя через черную духоту. Лишь огни факелов на городских стенах пятнали темное небо, закрывая колючие точки звезд. Да в покоях княгини прыгали на трех светильниках красные огоньки, выхватывая из полумрака то сжатые губы Ахатты и ее черным блеском плывущие узкие глаза, то распахнутые блестящие глаза княгини. И полуприкрытые веками глаза Техути под упавшей на лоб темной прядью. На лестнице, над головой стража лучина, укрепленная в бронзовом замке, зачадила и погасла, роняя на макушку Лоя острые искры. И они, боязливо пошарив у стены, остались сидеть в темноте, прислоняясь друг к другу плечами.
— По делам, говоришь… — Цез встала, поправляя платок. Махнула рукой Ахатте и Хаидэ, указывая на выход, — тогда и мы — по делам.
И направилась к лестнице, не заботясь о том, идут ли следом.
Когда три женщины и жрец спустились, унося маленький огонек светильника, Лой прокашлялся и промычал что-то, соображая. Идти за госпожой не хотелось, и он мучительно раздумывал, а не приказать ли стражу, туповатому исполнительному рабу с костистым лицом и широким телом, пусть идет он. Высмотрит и подслушает, а потом расскажет. Но, послушав сопение из темноты, вздохнул и поднялся.
— Зови девчонку, пусть посидит в покоях княгини.
У задней калитки он дождался раба, нетерпеливо постукивая голой пяткой о камень. И заторопился вслед черным фигурам, еле видным на белесой тропе, уводящей в степь. Ночь тихо стояла вокруг, покачиваясь, как темная вода, но тропа, освещенная высокой маленькой луной, светилась, и группа людей на ней казалась гроздью черного винограда.
Цез шла быстро, поднимая подолом юбки еле заметные в луне облачка светлой пыли. Следом двигалась Хаидэ, глядя в прямую спину. Они так похожи с Фитией, обе высокие, статные, с причесанными седыми волосами. Но ворчание Фитии, полное теплоты отличалось от ясного голоса пришлой старухи… Как солнечный свет, прикрытый облачной пеленой, отличается от мертвого света луны. Холодная рука Ахатты лежала в руке Хаидэ и иногда становилась вялой, выползая из ее пальцев. А потом, вздрагивая, вцеплялась больно. Техути замыкал шествие, оглядываясь, видел на светлой тропе другую маленькую гроздь — две слитых мраком фигуры, осторожно двигающиеся следом. И успокаивался. Конечно, вряд ли кто по своей воле подойдет к ним учинить разбой — на расстояние острого взгляда Цез. Но все равно хорошо, что олухи бредут следом, повинуясь, в этом Техути не сомневался, приказу Теренция.
— Куда она ведет нас? — еле слышно спросила Ахатта подругу. Но старуха услышала, оглянувшись, показала рукой на дальний перекресток двух троп. Там чернело большой кроной огромное дерево — днем к нему ходили женщины с корзинами, собирать мелкие, но сладкие груши. И умыться из старого колодца, в котором, как говорили, утопил свою флейту Пан и потому вода из него помогает женам быть желанными для своих мужей — всегда, до самой смерти. За колодцем расстилалась небольшая равнина, поросшая травами, и обрывалась в море каменной круговертью. Тут не сеяли пшеницу — лишь диким травам хватало тонкого слоя земли, лежащей на костях камней. Хаидэ любила это место, где от самого колодца было видно, как за степью море переходит в небо. Сейчас, по мере того, как подходили они к дереву, невидимое море шептало все громче, плеская в себе отраженные звезды.
Зайдя под огромную крону, Цез посмотрела в колодец, где дрожал кружок луны, перечеркнутый силуэтами веток. Дождавшись, когда к каменным закраинам подойдут все, сказала.
— Иди ближе, женщина, чье сердце плачет без перерыва. Расскажешь нам, с чего началась тропа твоей судьбы.
Хаидэ мягко подтолкнула вперед Ахатту, но та застыла, крепко вцепившись в ее руку. А старуха продолжила:
— А я расскажу тебе, когда ты встретишься со своим сыном.
— Встречусь? — Ахатта резко отпустила Хаидэ и почти подбежала к колодцу, протягивая руки пророчице. Та кивнула, блеснув в темноте глазом.
— А вы садитесь. Ночь теплая и рассказ будет долгим. Но сперва скажите мне — каких богов притащили вы за собой под листья старого дерева? Ты, жрец непонятного бога, кого привел ты? Египетских могучих богов, у которых на плечах звериные головы?
Техути еще раз посмотрел, как Лой, подталкивая стражника, обходит поляну по дуге, чтоб спрятаться за стволом старой груши. Сказал:
— Нет. Я отступник. Много лет я трудился в библиотеке, переписывая старые папирусы, работая над устройством великолепных празднеств, помогая великим жрецам приносить жертвы пантеону славного государства. А потом мой бог приснился мне. Он был невелик ростом и худ, и одежды, которые носил, отличались от шитых золотом покрывал царей и богов. Но глаза его были полны теплоты. Я почти ничего не запомнил из его слов. И тому, что вынес из сна — не поверил. Но с той поры жизнь моя изменилась. Я раздал свои деньги и вещи. Ушел далеко по реке в пустынные дикие места и выстроил храм, небольшой, насколько хватило мне рук и сил. И с тех пор служу ему.