Княжна
Шрифт:
— Ты едешь, горюя свое горе, и вдруг у тебя есть вопросы важнее? Не зря я ползала по песку, разыскивая тебя в ночи. Ты первая, кому старая Цез сама хочет задать вопрос. Я долго живу, и многое видела. Но сейчас меня гложет любопытство.
— Если ты хочешь знать, что мне важнее…
Черная тень зашевелилась, взмахнув рукавом:
— Нет! Сначала, как и положено, ты расскажешь себя. Так же, как твоя стражница. А где она? Кого охраняет сейчас?
— Там, на камнях. С бродягой. Слышишь, смеются.
— Бросила тебя. Ради первого мужчины.
Хаидэ в темноте
— Я не верю, что эти слова идут от тебя. Дразнишь. Ахатта никогда не бросит меня. И Убог — не просто первый мужчина. Он принес мне рыбу, знак. И еще он добр, а ей нужно учиться взнуздывать отраву.
— Значит, у твоего стража появился свой страж? — издевка ушла из голоса Цез. И Хаидэ кивнула в темноте, не заботясь, увидит ли старуха кивок.
Море, сонное в ночи, уложив спать дневные волны, еле слышно поплескивало на мокрой полосе прибоя, трогало водяными пальцами выброшенные днем ракушки, обломки коряг, клубки водорослей — разглядывая их множеством глаз-звезд. И перевернув, чтоб лежали красивее, вздыхало, радуясь ночной забаве.
К тихому плеску прибавился невнятный мужской голос, говорящий быстро и равномерно, делая остановку в конце каждой фразы, а после нее вдруг вскрикивая одно слово. И опять скороговорка… За ней — тихий смех Ахатты. Хаидэ подняла от колен голову, настораживаясь. Нащупав широкий рукав, схватила старуху. Шепотом еле слышным, похожим на дыхание ветерка, сказала:
— Он поет ей детские забавки племени? Те, что с играми! Откуда он зна…
Но старуха внезапно встала, край рукава выскользнул из пальцев женщины. Громко, голосом слышным на камнях и у костра, где черные тени замерли на мгновение и снова продолжили медленную возню, сказала:
— Пришла пора тебе, женщина знатного рода и дома, рассказать себя. А после услышите мои пророчества. Кого берешь ты в слушатели, высокочтимая благородная знатная княгиня, дочь вождя Торзы и амазонки Энии, жена достойного Теренция? Будущая мать вождя великого племени, каких больше нет на земле.
Она торжественно перечисляла высокие слова и с каждым Хаидэ сжималась внутри все сильнее. Старуха смеется над ней. Это слышно по голосу — как он серьезен, без тени насмешки. И каждое слово бьет не хуже кнута. Благородная… Высокочтимая… И замолчав, ждет ответа. И, кажется, смолкло вокруг все, тоже ожидая, дрогнет ли голос княгини, замешкается ли она, называя имена. Техути сказал бы — подумай, высокая госпожа, будь разумной и осторожной. Но рядом с осторожностью всегда стоит трусость, укрываясь в ее тени.
Не раздумывая дальше, Хаидэ встала напротив старой Цез.
— Пусть услышит меня сестра Ахатта, я скажу все, что спрятано, много это или мало, неважно. И пусть слышит бродяга-певец, потому что он теперь — тень моей сестры. И жрец одного бога, явившийся из Египта, Техути-равновесие, пусть услышит и он.
Она замолчала, хотя в голове крутились испуганно мелкие мысли — что подумает о ней благоразумный жрец, когда узнает, как жила она замужем за Теренцием. Что подумает о том, что теперь она снова спит с ним, вместо того чтоб убить.
Желание видеть Техути, касаться его плеча, руки, хотя бы одежды, слушать и отвечать, ловить взгляд, оказывается, поселилось в сердце, и, как северный ветер уныния, что приходит к ночи и гудит, не переставая день, три дня, семь дней, это желание гудело в ней, став неслышимым от непрерывности звука. Но уже привычным. А вдруг он отвернется?
«Ты могла не называть его имени, глупая»…
«Нет, не могла. Легко желать ту, что блистает и светит. Но я другая. Я — настоящая. Пусть захочет такую»…
«А если не захочет…»
Но Хаидэ не стала слушать свои страхи. Повернулась и пошла по холодному песку, подальше от костра, к одинокому камню, черной спиной лежащему посреди лунного света. Позади Цез, окликнув Техути, что-то говорила Убогу, а тот повторял за ней:
— Я сяду с краю, мудрая. Я буду следить.
Нянька Фития любила грибы. На стоянках, ругаясь тому, что в невысокой траве разве вырастет съедобное, вешала на локоть корзину, плетеную из ивовых прутьев, кликала десятилетнюю Хаидэ, и они уходили далеко в холмы, разыскивая мокрые луга рядом с тайными родниками.
— Видишь? Это лисий глаз, — указывая, Фити ждала, когда девочка, надломив, подаст ей яркий оранжевый гриб с широкой шляпкой, — его надо мочить в кадушках, он становится склизким, как болотная лягва, но вкусный, очень.
А этот, это черный дрожальник. Пока молодой — самый вкусный, его можно есть прямо так, — она открывала рот и откусывала розоватую дрожащую мякоть.
— Но как постареет, счернится, кроме злой мелкой пыли нет в нем ничего, а от нее долго будут болеть голова и уши. Вот эти, мелкие круглые, это следочки. Видишь, пляшут, ровно кто наследил по кругу. Из них варят похлебку с зайчатиной. Твой отец очень ее любит…
Она говорила на ходу, Хаидэ нагибалась, складывала в корзину знакомые, а непонятные подавала няньке, слушая ее. И вдруг, выпрямившись, увидела поодаль дерево. Раскидав крепкие ветки, стояло в степи одно, и среди высушенных жарой листьев горели красными боками круглые плоды. Такие сочные, что во рту сразу пересохло. Хаидэ ахнула и умоляюще посмотрела на няньку. Та кивнула, удобнее беря корзину:
— Беги. Какая хурма, ровно в саду выросла, видно сама степная дева приходит смотреть за ней.
Хаидэ смогла съесть сразу пять тяжелых, с детский кулак величиной, красных шаров, выплевывая на ладонь плоские коричневые косточки. И, схватившись за живот, застонала, сползая по стволу и раскидывая ноги в старых штанах. В животе урчало и булькало.
— Вот сейчас набегут тати, — припугнула нянька, с удовольствием садясь рядом, — а ты вся одна — большой живот. Как будешь сражаться?
— Не набегут, — Хаидэ, прищурясь, смотрела, как солнце лезет через ветки к глазам, — а живот сейчас, он сейчас утихнет.