Княжна

Блонди Елена

— Пусть сон до солнца в этом углу окна, — открыв глаза, показала рукой. Устроила голову поудобнее.

— Колени, моя госпожа. Руки.

— Да, — она уронила кисти рук на растянутую меж колен полупрозрачную ткань. В просторной светлой комнате гулял ветер, мешая запах моря с тяжелым сладким ароматом благовоний из стеклянных флаконов. Снизу доносились далекие голоса, ленивые крики, постукивание молотка по камню.

— Пусть будет… степь, Гайя.

Рабыня ждала, но Хаидэ молчала, добавив про себя несказанное вслух:

—

«И — Нуба».

Темные руки с короткими пальцами прошлись по ее лбу, тронули прикрытые веки, коснулись щек и, вернувшись к вискам, легли плотно, надавливая. Гладко причесанная голова склонилась, черные волосы легли вплотную к светлому затылку.

— Да, моя госпожа. Степь. Над морем.

Резкие губы Гайи сомкнулись, в закрытом рту возник и заполнил уши низкий жужжащий звук. Жесткие руки прижимались к вискам и ослабляли нажим.

Сладкий запах духов и масел, будто толкаемый звуком, отходил, волочась по воздуху, и на его место шел из ниоткуда, верно, из полусонной уже головы, пряный аромат чабреца и чуть злой, острый запах цветущей полыни. Перемешивался с морским.

2

— Уйди! Не трогай его! — Хаидэ налетела на мальчика, когда он уже высоко поднял ногу. Сверкнула вылощенная кожаная подошва. Сильно пихнула его в бок, мальчишка покачнулся, топнул, растопырив руки. Промахнулся — расписной глянцевый уж блеснул в желтой траве и скрылся.

— Волчиха лохматая! — мальчик сжал кулаки, набычившись, и пошел на девочку. Та независимо выпятила подбородок, но стрельнула глазами по сторонам. Никого. А Пень — сильный, может и стукнуть.

— Пень, ну, ты чего? Пусть ползет. Он красивый, — попыталась словами удержать на расстоянии.

— Чего-чего! С утра бродим! Я б его в костер.

Хаидэ улыбнулась:

— Так ты голодный? Так бы и сказал. Чего в змее есть, одни косточки. Пойдем в балку, там инжир и сливы. Здесь недалеко.

Пень опустил кулаки:

— Ты, Хаидэ, лиса. Как есть лиса. Что мне с твоего инжира? Я — большой, я мяса хочу. А ты — увела с утра, ходи с тобой!

— Да, большой, — мирно сказала Хаидэ, — ты у нас большой Пень. Ну, не злись. Подождем Ловкого. Вместе что-нибудь придумаем.

Вдвоем сели на пригорке, раскинув по склону ноги в кожаных заплатанных штанах. Внизу по степи жарко, а наверху — ветерок. Пень сопел все еще обиженно, ковырял грязным пальцем дырку на колене. Хаидэ, запрокинув покрытое крепким загаром лицо, пыталась увидеть жаворонка, что пел в небе.

— Лиса-а! — зазвенел из степи девчачий голосок, разбивая песню птицы на отдельные звонкие бусины. Пень завертел головой. Хаидэ нахмурила выгоревшие брови:

— Крючок! Нашла нас, — и глянула строго на мальчишку:

— Пень, ты ей сказал, где искать?

Пень засопел громче, снова обижаясь:

—

Опять ты! Не говорил. Она хитрая. Сама, небось, подслушала ночью.

Хаидэ вздохнула. Поверила, Пень не скажет. Сама Крючок подслушала, на то она и крючок, вцепится — не оторвешь. Хаидэ и не сердилась особенно. Но Пень и Ловкий — друзья, а Крючок так, сбоку припеку. Скоро уже в дальнюю степь откочуют. Вот Хаидэ и хотела, перед уходом, побежать к морю с друзьями, показать. Ловкий на море был, с отцом, и Хаидэ была, а Пень — ни разу. Ну, ладно, решила, щурясь на пологие склоны, пусть и Крючок идет. Болтать только будет, как степной скворец.

— Лиса-а! — крик взлетел вверх и, повторился уже отчаянно, со слезами, топнув в голосе ногой, — да, Хаидэ, же!

Хаидэ встала, отряхивая бока. Далеко в зеленых ладонях степи виднелись две черные фигурки. Девочка улыбнулась. Крючок сначала Ловкого нашла, как в плен взяла. А он теперь водит ее по степи, чтоб не увидела, где Хаидэ и Пень.

— Кричи, Пень, — велела девочка. Пень, кряхтя, встал, приложил руки ко рту и заорал густо. Кричать он любил. Фигурки остановились, замахали тонкими веточками ручек. И двинулись быстрее.

Ребята снова уселись. Пень повздыхав, лег навзничь, подвигал головой, приминая сухую траву. Свалилась с темных волос ушастая шапка.

— Лиса?

— М-м?

— Море больше степи?

— Ага.

— Ну?

Хаидэ наклонилась, пощекотала травинкой над верхней губой Пня, где капельки пота:

— Вот тебе и ну! Море, оно — как небо.

— Ну?

— Что нукаешь? Нам осталось вон, две горы пройти и сам увидишь. Купаться пойдешь. Будешь, как рыба живая.

— Не-е, — Пень перевернулся на живот и положил подбородок на кулаки. Следил, как приближаются внизу маленькие фигурки, уже видно, которая — Ловкий, а какая — Крючок.

— Не пойду я в море. Как это, в небе купаться. Дед говорил, вода горькая и в ней чудовища.

— Сам ты, Пень, чудовище! Я же купалась.

— Так ты ж с отцом была. И с охотниками. У них — луки, большие.

— От чудовищ, Пень, луки не помогут. Охотники их на берегу оставляли. Да мы не побежим в глубину. Мы так, у берега. Ты же в озере купался. И в ручье.

— В ручье все видно. Там чудовищ нет.

Хаидэ тоже улеглась на живот. Посмотрела на мальчика сбоку:

— В море ракушки. Вкусные, — посулила вкрадчиво, — в костре напечем, ага?

Пень вздохнул, соглашаясь, забурчал животом.

Молчали, разморенные, смотрели, прищурив глаза, ждали. Пень даже вздремнул, опуская потяжелевшие веки.

— Ой, Лиса! А я кричу-кричу! — зачастила Крючок, тяжело дыша, как только ее голова с заплетенными косицами показалась над серым валуном склона. Вылезла, хватаясь за рукав Ловкого, и, отпустив, свалилась рядом, потирая коленку, — хорошо встретила вот его, он проводил!