Кобзарь
Шрифт:
про нее ни слова...
Да жива ли?»
«Жива, Марко,
только нездорова,
худо ей. Пойдем скорее,
пока распрягает
отец. Давно тебя, Марко,
Ганна ожидает».
Пошел Марко с Катериной
и стал у порога
испуганный... Ганна шепчет:
«Слава... слава Богу!
Иди, Марко... Слышишь, Катря,
ты выйди, родная:
расспросить его должна я,
поведать, что знаю».
Тихо
а Марко к постели
подошел и наклонился.
Ганна молвит ело:
«Марко, в лицо погляди мне,
видишь, какой стала.
Я не Ганна, не наймичка, я...»
И замолчала.
Марко плакал и дивился,
вновь глаза открылись,
грустно, грустно поглядела —
слезы покатились.
«Прости меня. В чужой хате
свой век прожила я...
Прости меня... я, сыночек,
твоя мать родная».
И умолкла...
Марко обмер,
земля содрогнулась.
Очнулся он... к ней — к родимой,
а мать уж заснула!
Кавказ
За горами горы, тучами повиты,
засеяны горем, кровью политы.
Спокон веку Прометея
там орел карает.
Что ни день долбит он ребра,
сердце разбивает.
Разбивает, да не выпьет
крови животворной —
вновь и вновь смеется сердце
и живет упорно.
И душа не гибнет наша,
не слабеет воля,
ненасытный не распашет
на дне моря поля.
Не скует души бессмертной,
не осилит слова,
не охает славы Бога,
вечного, живого.
Не нам с тобой затеять распрю!
Не нам дела твои судить!
Нам только плакать, плакать, плакать
и хлеб насущный замесить
кровавым потом и слезами.
Кат издевается над нами,
а правде — спать и пьяной быть.
Так когда ж она проснется?
И когда ты ляжешь
опочить, усталый Боже,
жить нам дашь когда же?
Верим мы творящей силе
Господа-владыки.
Встанет правда, встанет воля,
и тебя, великий,
будут славить все народы
вовеки и веки,
а пока — струятся реки...
Кровавые реки!
За горами горы, тучами повиты,
засеяны горем, кровью политы.
Вот там-то милостивцы мы
отняли у голодной голи
все, что осталось, — вплоть до воли,
и травим... и легло костьми
людей муштрованных немало.
А. слез, а крови? Напоить
всех императоров бы стало.
Князей великих утопить
в
ночных и тайных слез привычных,
а материнских горьких слез!
А слез отцовских, слез кровавых!
Не реки — море разлилось,
пылающее море! Слава
борзым, и гончим, и псарям,
и нашим батюшкам-царям
слава!
Слава синим горным кручам,
подо льдами скрытым.
Слава витязям великим,
Богом не забытым.
Вы боритесь — поборете,
Бог вам помогает!
С вами правда, с вами слава
и воля святая!
Чурек и сакля — все твое,
не выпрошенное мольбами,
за хлеб, за жалкое жилье
не окуют тебя цепями.
У нас же… Грамотеи мы,
читаем Господа глаголы!...
И от казармы и тюрьмы
вплоть до высокого престола
мы ходим в золоте — и голы.
К нам в обученье! Мы сочтем,
научим вас, хлеб-соль почем,
мы христиане — храмы, школы,
вся благодать, сам Бог у нас!
Глаза нам только сакля колет:
зачем она стоит у вас,
не нами данная; и то,
что солнце светит нам бесплатно,
не нами сделано! Зато
чурек не кинем вам обратно,
как псам! И хватит. Мы не турки —
мы христиане. В Петербурге
мы малым сыты!... А зато
когда б вы с нами подружились,
то многому бы научились!
У нас же и простор на то, —
одна сибирская равнина…
А тюрем сколько! А солдат!
От молдованина до финна
на всех языках все молчат:
все благоденствуют! У нас
святую Библию читает
святой чернец и поучает,
что царь свиней когда-то пас,
с женой приятеля спознался,
убил его. А как скончался,
так в рай попал! Вот как у нас
пускают в рай! Вы не учены,
святым крестом не просвещены.
Но мы научим вас!... Кради,
рви, забирай —
и прямо в рай,
да и родню всю приводи!
Чего мы только не умеем?
Считаем звезды, гречку сеем,
браним французов. Продаем
или за карточным столом
проигрываем крепостных —
людей крещеных... но простых.
Мы не плантаторы! Не станем
мы краденое покупать,
мы поступаем по закону!
По апостольским заветам,
любите вы брата,
суесловы, лицемеры,
Господом прокляты!
Возлюбили вы не душу —
шкуре братней рады.
И дерете по закону:
дочке на наряды,
на житье сынкам побочным,
жене на браслетки,