Код Маннергейма
Шрифт:
— Анька, привет, ты как здесь оказалась? — Николай удивился не меньше.
— Расскажу позже, — шепнула Анна, потому что началась церемония общего знакомства.
По традиции вновь прибывшим полагалось выпить по этому поводу рюмку. Владимир Николаевич быстро накрыл в сложенной из отесанных бревен беседке стол, а потом повел компанию показывать дом и залив.
Анна и Николай остались в беседке одни.
— У тебя что-то случилось, рассказывай, — велел Николай, сразу заметивший подавленное состояние подруги.
Анна кратко рассказала о своей грустной поездке.
— Знаешь, я давно заметил: когда умирает близкий человек — любые слова выглядят фальшивыми.
Они помолчали.
— Ты, наверное, голодная, давай я тебя покормлю, — Не обращая внимания на протестующую Анну, он поднялся, чтобы сходить в дом за едой: — Я такой лагман сварил — просто как в Алма-Ате.
Анна родилась в Алма-Ате, а Николай прожил там больше двадцати лет. Это землячество и сблизило их в «Новостях». Они обнаружили, что хорошо понимают друг друга, им легко и приятно вместе. Дружба сорокалетнего редактора и молодой журналистки вызывала у падких до сплетен коллег нездоровый интерес. Они сами не могли точно определить, что их связывает — скорее всего, Анна находила в Николае замену погибшему отцу, а Пуловерцев заботился о ней, как мог заботиться о далекой дочери.
Тарелка выглядела почти декоративно. На желтых спагетти аппетитной красочной горкой выложены сваренные в томатном соусе маленькие кусочки мяса, перца, моркови, лука, редьки-лобо и чеснока. Анна вдохнула аромат и, предвкушая удовольствие, по-детски причмокнула. Поев, она удовлетворенно вздохнула:
— Уф, настоящая дунганская лапша, как мамина.
Николай, закурив, кивнул:
— На здоровье.
Анна принесла из машины шкатулку из карельской березы, устроила ее на столе и разложила перед Полуверцевым тетрадь в черном коленкоровом переплете с потрепанным, как будто обгоревшим уголком и несколько старых почтовых конвертов.
— Коля, мне нужна твоя помощь, — кивнув на тетрадь, она пояснила: — Эти документы мне перед смертью передал дед. Здесь дневник азиатского путешествия барона Маннергейма и его письма. Похоже, дедушку убили именно из-за этих бумаг — маршал в сорок четвертом спрятал где-то здесь неподалеку, на островах Выборгского залива, клад, и дед поручил мне его отыскать. Ты мне поможешь?
Она ждала ответа, нервно покусывая веточку малины, густые заросли которой окружали беседку.
Николай осторожно поделился своими сомнениями:
— Ты не сердись, Анюта, но поиск клада — уж больно романтическое занятие. Я, честно говоря, не представляю, как реально за это браться. В общем, это, конечно, не важно, и чем смогу я тебе помогу.
Но… ты уверена, что клад действительно существует?
— Дед знал это точно. Я еще не успела разобраться в бумагах… кстати, может быть, ты оставишь их у себя и посмотришь? А когда вернешься в Питер, все обсудим, ладно? А то мне сегодня еще оперу снимать в Выборгском замке. Всю ночь не спала, — Она зевнула и почувствовала, как от сытости навалилась усталость и закрываются глаза.
— Пойдем-ка, я устрою тебя на втором этаже. Поспишь хоть немного.
— А как же Стасис —
— Я думаю, они все равно будут обедать. В крайнем случае, что-нибудь придумаем.
Анна благодарно чмокнула Николая в небритую щеку и поплелась за ним в дом. На веранде, где разлегся в теньке черный кобель, она остановилась:
— А как его зовут?
— Его зовут Собака Лир.
— Он очень похож на дедушкиного Микеля. Его тоже убили.
Собака Лир, услышав свое имя, приветливо замахал хвостом, ужал уши и ткнулся Анне в ладонь прохладным влажным носом.
Поднимаясь на второй этаж по крутой узкой лестнице, Анна вдруг перегнулась через перила и строго сказала Полуверцеву:
— Ты не думай — на поиски есть деньги. Я теперь богатая, мне дед наследство оставил, — и показала Николаю язык.
— Ладно, иди спи, миллионерша.
Николай устроился в беседке и, раскурив трубку, извлек из шкатулки дневник маршала. Коснулся кончиками пальцев потертого состарившегося коленкора обложки и, удивляясь собственной реакции, ощутил нечто похожее на благоговейный трепет. Пожелтевшие от времени страницы хранили историю.
…Резко встав на стременах и обернувшись, я увидел, что в нескольких саженях от нас на тропу рухнула каменная глыба в рост человека. Из-под куска скалы торчали шея и голова лошади, сотрясаемые предсмертными конвульсиями, и человеческая нога в сапоге. Камнем придавило ехавшего прямо за нами солдата Гаврилова. Истошно кричал рядовой Копылов — ему раздробило голень. Нас с Серьгой спасла лишь сверхъестественная чуткость Талисмана.
Солдаты спешились и кое-как успокоили напуганных лошадей. Вооружившись кольями от палаток, мы приступили к камню, и, после неимоверных общих усилий, огромный валун удалось скатить с тропы вниз. Тяжело съехав по осыпи и подняв веер брызг, он плюхнулся в реку.
Серьга проворно вскарабкался на скалу, откуда рухнул камень, и несколько минут спустя вернулся очень встревоженный.
— Ваше высокоблагородие, — зашептал он, оттащив меня в сторону, — там засада была, рычагом раскачали каменюгу-с. Под счастливой звездой вы родились, ваше высокоблагородие. Камень-то для вас готовили, это уж точно-с. Двое там были, ушли вверх лощиной, по виду — кыргизы.
Я собирался немедленно устроить погоню, но Серьга меня отговорил, объяснив, что в ущелье наверху очень много пещер.
— Не найти аспидов там, ваше высокоблагородие, даже и не пытайтесь — самое там разбойничье место-с. А конь-то у вас справный. — Он ласково потрепал Талисмана.
Испытывая стыд, я ругал себя за расслабленность и мечтательные настроения, неподобающие офицеру при выполнении важного секретного задания. Из-за моего легкомыслия погиб солдат, получил ранение другой, а сам я уцелел только чудом. Копылову отрядный фельдшер наложил на раздробленную ногу шину. Раненый лежал на каменистой обочине тропы, по бледному лбу струился пот, и он часто моргал. Его лошадь пришлось пристрелить — несчастному животному сломало позвоночник.