Код Майя: 2012

Скотт Аманда

«Я помню лилии».

По-настоящему живыми оставались только его глаза. Стелла никогда не могла до конца разобраться в их выражении, но в них всегда присутствовало ясное, отточенное чувство юмора, которое и привлекло ее в его жизнь. Теперь же они были от нее закрыты; она посмотрела на него и не смогла понять, о чем он думает и что чувствует.

— Ты знаешь, что я прав, — тихо проговорил он.

— Нет.

В отчаянии она потянулась к рюкзаку, который положила под стол. У нее были совсем другие планы.

Одной рукой

она развязала его, достала и положила на стол осыпающийся белый камень, который был целью жизни Кита, хоть и невзрачный, даже отталкивающий с виду, сбрасывавший хлопья белой перхоти на голый деревянный пол.

Она ничего не почувствовала, никакого послания; голубая молния, обжигавшая ее сознание, не вспыхнула, и она не уловила вновь рожденную и одновременно древнюю незащищенность, тронувшую ее так сильно около Гейпинг-Гилл. Камень оставался в рюкзаке три недели, невидимый и неслышимый. Она не могла заставить себя взглянуть на него. На самом деле ничего не изменилось, она по-прежнему не хотела на него смотреть.

— Я его не выбросила, — сказала она.

— Очевидно.

Его лицо превратилось в неподвижную маску и на мгновение стало симметричным.

— Пожалуй, мне лучше сесть.

Кит покачнулся, опираясь на палки, выругался и, с трудом передвигая ноги, побрел к инвалидному креслу.

Стелла хотела, чтобы он с радостью принимал ее помощь. Он мирился с ней, но не скрывал своего неудовольствия, хотя и позволил ей довести себя до кресла и устроить там так, как ее научили в больнице. Кит не спорил, когда она положила каменный череп ему на колени, а потом долго смотрел на артефакт в холодном молчании.

Когда она уже решила, что напряжение прикончит их обоих, он поднял голову и в сопровождении стонов и скрипа новых колес подъехал на кресле к окну, где мог смотреть на воду.

Стол из ясеня остался между ними; их свадебный подарок друг другу, купленный в другом веке и другими людьми. Она присела на его край.

— Если ты его так сильно ненавидишь, мы можем выбросить его в реку прямо сейчас.

— А это гарантирует нашу безопасность?

— Дело только в этом? В нашей безопасности? Мне кажется, все гораздо сложнее.

Он резко развернул свое кресло.

— Кто-то пытался убить меня из-за него, Стелла. Куда еще сложнее?

— Так выброси его.

Они уже и раньше ссорились по этому поводу. Переход от ледяного холода к внезапному резкому раздражению был новым в нем, неожиданным и пугающим.

Стелла обнаружила, что сжимает руки, и заставила себя опустить их.

— Тони Буклесс сказал мне, чтобы я это сделала, — проговорила она. — Я пыталась, но не смогла.

— Но ты заставила его поверить, что сделала это. И меня тоже.

— Получается, что кроме всего остального я еще и врунья. — Она повернулась к нему, не скрывая своей обиды. — Я думала, ты будешь рад. Решила сделать тебе сюрприз, когда ты вернешься домой. Ты собираешься бросить меня

из-за этого? В этом все дело?

Она не могла усидеть на месте, повернулась к нему и принялась расхаживать вдоль окна, наблюдая за студентами, игравшими в мяч на Коммон, мечтая вернуться назад и сделать все иначе. Она трижды прошла двенадцать шагов, прежде чем он заговорил, и его голос прозвучал так тихо, что его почти заглушал шум, доносившийся снаружи.

— Ты плохо умеешь врать. Тони не поверил, что ты его выбросила. Он считает, что ты влюблена в камень. Очевидно, он способен делать такое с людьми. И поэтому они умирают.

Звук его голоса, а не произнесенные слова заставил ее замереть на месте; он прозвучал тихо и хрипло, она никогда такого не слышала. Стелла повернулась. Его глаза покраснели, но он заставил себя посмотреть на нее.

— Ты плачешь?

— Пытаюсь не плакать.

— О господи, Кит…

Ей пришлось приподнять его из кресла, чтобы как следует обнять, В этом долгом, безмолвном мгновении было больше близости, чем за три недели, прошедшие после несчастного случая. Недостаточно, но уже кое-что.

Сквозь больничный дух пробивался его такой знакомый, привычный запах, который она любила. Она расстегнула его рубашку, прижалась носом к мягкой коже у него на груди и заговорила, обращаясь к его плоти, костям и сердцу:

— Когда Тони тебе сказал?

— Вчера вечером. Он вернулся, когда ты ушла домой. Он погладил ее по волосам, она сделала новую стрижку перед его возвращением домой, короче, чем раньше; меньше пальца на макушке. Он взъерошил их и поцеловал ее, и она почувствовала лишь половину его рта, которая действовала как нужно.

— Я обещал ему убедить тебя уничтожить камень, — сказал Кит.

— Кит, я…

— Я знаю, это было глупо, нужно было сначала поговорить с тобой. Но я не хочу, чтобы ты умерла, Стелла. Я слишком многого лишился, гоняясь за собственной мечтой. Я не хочу потерять еще и тебя. Мне этого не вынести.

Она подняла голову от его груди.

— Почему ты должен меня потерять?

— Потому что Седрик Оуэн написал свои строки не только из любви к поэзии, это наставление и предупреждение.

Он закрыл глаза и по памяти процитировал:

— «Найди меня и живи, потому что я твоя надежда в конце времен. Прижми меня к себе, как ты прижал бы свое дитя. Слушай меня, как стал бы слушать свою любовь. Верь мне, как своему богу — кем бы он ни был».

Он открыл глаза, сине-серые и прозрачные.

— «Прижми меня к себе, как ты прижал бы свое дитя. Слушай меня, как стал бы слушать свою любовь». Ты именно так поступаешь?

Она ничего не ответила; впрочем, в этом не было необходимости: Кит по-прежнему отлично ее понимал, даже не смотря на то, что она перестала понимать его. Он взял ее за руки, притянул к себе и прижал к груди, так что она видела только его глаза, широко раскрытые и серьезные.