Кодекс Агента. Том 2
Шрифт:
— А ты куда смотрела? — на этот раз праведный гнев старика направлен на Трубецкую.
Она не отвечает и припечатывает меня к креслу злым и быстрым, похожим на выстрел, взглядом. В темно-синих глазах кружатся водовороты ярости, и я понимаю, что секс мне сегодня не обломится. Разве что в компании себя любимого.
Старик опирается ладонями на столешницу, несколько раз переводит укоризненный взгляд с Трубецкой на меня и обратно, а затем, выругавшись, грузно садится в кресло.
Откинувшись на высокую спинку, он наливает
— Тебя извиняет лишь то, что Приют для тебя — не просто место проведения спецоперации, а в некотором роде дом, — нарочито спокойно изрекает Великий Князь и бросает на меня сочувственный взгляд.
Я открываю рот, чтобы ответить в свойственной мне язвительной манере, но Шувалов останавливает меня решительным и властным жестом.
— Всегда думай, прежде чем открыть рот! Горячность и импульсивность рано или поздно приведут тебя к смерти, — предупреждает меня старик, сменив милость на гнев. — А ты — моя инвестиция, и очень рискованная, как показывает твое безрассудное поведение!
Я молчу. Любые оправдания и объяснения излишни. Мой разум пухнет от множества по-настоящему важных вопросов, но все затмевает белый листок с нарисованным на нем сердцем. Признание в любви, совмещенное с прощанием. Оно лежит в кармане спортивных штанов и ждет часа, чтобы оказаться в камине.
Я бросаю тоскливый и красноречивый взгляд на початую бутылку коньяка, стоящую на столе, и Его Светлость понимает меня без слов. Он наполняет бокал и двигает его ко мне по блестящей лакированной столешнице. Вдыхаю терпкий аромат и выпиваю волшебный напиток залпом.
Краем глаза замечаю осуждающий взгляд Шувалова, но старик сносит мое неуважение к коллекционным напиткам стойко, и, видимо, списывает его на отсутствие аристократического воспитания.
— Я вряд ли изменюсь, — решительно заявляю я и поднимаю взгляд от лакированной поверхности стола.
В фиолетовых глазах Великого Князя нет злости, только раздражение и досада.
— Придется, мой мальчик, придется! — Шувалов снова наполняет опустевший бокал. — Если, конечно, не желаешь занять отведенное тебе место в фамильном склепе уже сейчас!
Снова выпиваю, и снова — залпом. По венам бежит расслабляющее тепло, проблемы не кажутся фатальными, а тягостные раздумья медленно отступают на второй план.
— Кто взорвал Приют?! — тихо спрашиваю я, чтобы предотвратить очередной поток справедливых, но уже набивших оскомину упреков в свой адрес.
— Судя по тому, что мы не нашли ни одного тела, это сделали твои бывшие наставники и друзья, предварительно покинув подземную крепость…
— Зачем?! — спрашиваю я, чтобы замаскировать вздох облегчения.
— Я хочу знать это не меньше, чем ты, но пока нет ни одной зацепки! — старик вздыхает, делает маленький глоток и какое-то время смакует божественный вкус на языке, в который раз демонстрируя,
— В Приюте уничтожили все? — интересуюсь я только для того, чтобы поддержать разговор.
— Подчистую! — подтверждает старик. — Осталось лишь немного одежды в спальнях, остальное выгорело дотла.
Я отворачиваюсь к панорамному окну и смотрю на Москву с высоты птичьего полета. Разговор с Князем начинает меня тяготить, и даже завораживающий еще недавно вид на центр столицы кажется плоским и невзрачным, как экранная имитация в кабинете Шефа.
— Дай слово, что больше не будешь играть в супер-аристо?! — устало просит Шувалов, и я слышу в его голосе искреннюю заботу.
Какое-то время молчу, раздумывая над ответом. Я, конечно, могу пообещать что угодно, а затем нарушить данное слово, но со стариком так поступать не хочу.
— Даю слово, что буду соотносить риск с возможными последствиями, — твердо заявляю я, глядя Великому Князю в глаза.
— И думать, прежде чем действовать! — добавляет он и бьет широкой ладонью по столу.
— И думать, прежде чем действовать! — послушно соглашаюсь я.
— Договорились! — с удовлетворением заключает Шувалов. — Возможность продемонстрировать новый подход представится уже завтра.
— Завтра же Инициация?! — недоуменно спрашиваю я.
— Перенесли! — отмахивается старик. — Кристаллы и оборудование Храма Разделенного не пострадало, его уже готовят к церемонии, но нужно время, чтобы отмыть все от копоти, проверить старые системы безопасности и дополнить их новыми. — Теперь доступ в Храм будет ограничен. Это нужно было сделать уже давно, но, чтобы переломить сложившиеся традиции, иногда недостаточно даже монаршей воли!
Он замолкает, выдерживая театральную паузу, и начинает говорить лишь в момент, когда мы с Трубецкой обращаемся в слух.
— Ты приглашен в посольство Османской Сатрапии на бал в честь прибытия в Москву дочери Великого Визиря османов. Она — твоя цель!
— Я должен ее убить?
— Всегда полагал, что в твоем возрасте гораздо интереснее спать с девушками, нежели их убивать, — произносит Шувалов с усмешкой.
Лицо Трубецкой кривится, в синих глазах вспыхивают яркие искры, а обращенный на меня взгляд выражает неприкрытую угрозу.
— Твоя задача — выяснить реальные намерения, с которыми турчанка пожаловала в Москву, — продолжает Шувалов. — История про любовь к русскому языку и русской культуре, которой она потчует всех без исключения — не более, чем прикрытие!
— И кем я буду в этом квесте? — спрашиваю, не особо скрывая сарказм.
— Самим собой, конечно! — отвечает Князь, проигнорировав мои вызывающие интонации. — Привычный тебе маскарад — удел актеров Мосфильма! Учись играть, оставаясь собой, это много сложнее!