Кодекс экстремала

Дышев Андрей Михайлович

Выстрелы затихли. Я оперся руками о холодный пол, усыпанный битым стеклом, дернул головой, стряхивая застрявшие в волосах осколки, провел ладонью по голове Анны.

– Нет, зря мы не пошли на «Евгения Онегина», – пробормотал я. – Президентская ложа, коньяк… Анюта, ты как?

– Дайте свет! – скомандовал кто-то.

Под потолком вспыхнули уцелевшие светильники. Я щурился, кашлял. Едкий дым сдавливал горло. У входа, прижимая коленом к полу Милосердова, стоял Леша Малыгин. Он завел обе руки Германа за спину и защелкнул на них наручники.

Нефедов, морщась от боли, подошел к Малыгину, обнял одной рукой и кивнул на улицу:

– Иди, теперь без тебя разберемся.

– Анна, – позвал я. Она лежала на холодном полу лицом вниз. Я взял ее за плечи и приподнял. Волосы закрыли ей лицо. Тогда я сел на пол и положил ее голову к себе на колени. – Ну все, хватит, – сказал я. – Пошутили и хватит.

– Второй этаж блокирован? – спросил Леша у Нефедова. Тот кивнул. Правой рукой он поддерживал левую. На рукаве, выше локтя, проступило темное пятно.

– Иди, – повторил Нефедов.

Леша отрицательно покачал головой.

– Нет, я останусь до конца.

Он посмотрел на нас с Анной, и лицо его помертвело.

– Анна, – шепнул я, убирая волосы с ее лица. – Анютка, милая, что с тобой случилось?

Глаза ее были открыты. В уголке губ алела капелька крови.

Леша подошел к нам. Под его ногами хрустело стекло.

– Так ты, оказывается, мент? – спросил я равнодушно.

– Что с ней?

– Не знаю, – ответил я. – Молчит.

Леша присел рядом, взял руку Анны, держал ее долго, глядя на кусочки стекла, выпачканные в чьей-то крови. Потом опустил руку на пол.

– Пульса нет, – произнес он.

– Это ерунда, – ответил я. – Пульс не всегда можно прощупать. Она дышит.

– Она умерла, – сказал Леша.

– Сам ты умер, дурак! – выкрикнул я не своим голосом, исковерканным спазмой. Что-то сдавило горло так сильно, что потемнело в глазах, и я часто сглатывал, откашливался, но вместо кашля получался стон. – Послушай, Лешик, сколько у тебя масок, кто ты вообще такой? Может, Фантомас?

Леша выпрямился. Его качнуло, и он ухватился за расщепленную стойку. Омоновцы выводили оставшихся в живых боевиков. Германа Милосердова подняли на ноги два человека в штатском и повели к машине, которая задним ходом подъезжала к разбитым дверям.

Нефедов, опустив раненую руку в карман плаща, ходил по залу и часто затягивался сигаретой. Какой-то мужчина в кожанке подскочил к нему и, показывая на улицу, сказал:

– Там пресса, Валерий Константинович. Просят разрешения пройти в зал.

– Кто?! Пресса?!. К черту прессу! – вдруг необыкновенно зло крикнул Нефедов. – Гони их отсюда к чертовой матери!

– А телевидение?

– Всех! Даю минуту на то, чтобы очистили улицу, иначе их вышвырнет отсюда ОМОН.

– Есть. Так и передам, – ответил с поклоном человек в кожанке.

Нефедов не подходил к нам. Он даже не смотрел в нашу сторону. Я гладил Анну по голове. Ее волосы струились между моими пальцами. С прерывистым воем, словно захлебываясь

от долгого бега, к оконному проему подкатила машина «Скорой помощи». Выскочили люди в белом, распахнули створки задней двери, вытащили носилки и по стеклам, по гильзам вбежали в зал.

– Мамочка, родненькая, никогда больше сюда не приеду. Никогда, прости господи, – бормотала толстушка. Подбородок ее мелко дрожал, тушь на ресницах расплылась от слез, и половина лица была в черных пятнах.

Люди в белом опустили носилки рядом с нами. Один из них взял Анну за руку, как это делал минутой раньше Леша, а второй приподнял ей веко.

– Надо поторопиться, – сказал врач. – Можем опоздать.

Я сам перенес Анну на носилки. Хотел пройти вслед за врачами к машине «Скорой помощи», но меня оттолкнул от машины омоновец и приставил ствол автомата к моей груди. Я встал в проеме разбитого окна и, провожая взглядом белую машину с красным крестом на борту, много, очень много раз произнес имя господа.

Привалившись к стойке, спиной ко мне стоял Леша. Он смотрел на красную дверь. Оттуда выводили людей. Гурули вели под руки двое крепких парней. Его не стали подводить к дверям и вывели через оконный проем. Мне показалось, что Гурули мельком взглянул на меня и усмехнулся.

Роза прошелестела плащом рядом с Нефедовым, остановилась на секунду и гневно сообщила ему:

– Я этого так не оставлю! У меня есть кому пожаловаться на этот беспредел!

Моргуна, накрытого простыней с головой, вынесли на носилках.

Затем по залу прошла невысокая молодая женщина в ярко-красном костюме. Казалось, что она идет сама по себе, а двое конвоиров сзади нее – всего лишь случайные прохожие. Стук ее каблуков эхом метался под высоким потолком. Она шла медленно, легко выбрасывая ноги вперед, словно гуляла по осеннему парку и поддевала туфлями опавшие листья. Это была Эльвира Милосердова. Она остановилась рядом с Лешей, подняла на него глаза, улыбнулась ему.

– А-а, касатик! – ласково произнесла она. – Так ты, выходит, мент поганый? Поздравляю. Ты многого достиг. За решетку, можно считать, меня упрятал. – Она вздохнула. Лицо ее брезгливо скривилось. – А вот любви моей ты так и не добился. Не по силам оказалось. Но зато теперь отведешь душу, побалуешь больное самолюбие. Не себе – так никому, да?

Она сплюнула ему под ноги и вышла на улицу.

Я не видел лица Леши и не понял, что с ним произошло, но к нему вдруг близко подошел Нефедов и сухо сказал:

– Прекрати, майор. Возьми себя в руки!

А потом я спал или, может быть, просто сидел без сознания, привалившись спиной к стойке, и мне казалось, что Анна по-прежнему лежит на моих коленях, а я глажу ее волосы; одна сережка из ее левого уха потерялась, в розовой мочке осталась лишь едва заметная дырочка. Я будто бы коснулся ее пальцем. Больно было прокалывать, думал я, но она наверняка терпела и виду не подавала. Анна умела терпеть боль…