Кодекс принца

Нотомб Амели

Я пришел ей на выручку:

— Смотрите, есть эскалопы, макароны, грибы, сметана. Стряпать буду я, идет?

Она просияла и с явным облегчением спросила:

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Вымойте грибы и нарежьте их ломтиками потоньше.

Я очистил головку чеснока, натер и обжарил в масле вместе с мясом. Нарезанные грибы припустил в другой сковородке. Сложил все в кастрюлю и залил целой банкой густой сметаны.

Сигрид смотрела на меня с тревогой.

— Олаф делает это не так? — спросил я.

— Не

знаю. Я никогда не видела, чтобы он стряпал.

Что же это за странная пара? И почему я продолжаю называть ее Сигрид? Имя у нее наверняка французское. Какое? Я понятия не имел.

— У вас найдется хорошее вино? К этому блюду пойдет красное.

— В винном погребе, наверно, есть, но я в нем не разбираюсь.

Я заметил бутылку красного в углу кухни.

— А это?

— Ах, да. Наверно, Олаф принес.

Она подошла, чтобы прочесть этикетку.

— «Кло-вужо» две тысячи третьего года. Это хорошее?

— Замечательное, откройте-ка.

Я сам удивлялся своему развязному обращению с ней.

— Мы будем ужинать в кухне или в столовой?

В кухне не было французских окон, что и определило мой выбор. Сигрид, которую наверняка звали не Сигрид, поставила приборы. Я сварил макароны и подал все на стол.

— Очень вкусно, — вежливо проронила она.

— Съедобно. Я приготовил много, чтобы осталось на завтра. Это блюдо становится вкуснее, когда постоит.

Я думал огорчить ее перспективой есть и завтра. Она же, воспользовавшись этим предлогом, едва прикоснулась к еде: «Вы же сказали, что завтра будет вкуснее».

Меня всегда раздражали женщины, которые не едят, а ковыряются в тарелке. Я чуть было не сказал ей об этом, но одумался: нельзя откровенно хамить человеку, который так любезно принимает меня в своем доме и угощает «Кло-вужо» 2003 года.

— Это, знаете, замечательное вино.

— Наверно, — кивнула не-Сигрид, отпив глоток. — Мой вкус недостаточно тонок, чтобы его оценить.

— Вам не нравится?

— Не так, как хотелось бы.

— Понятно. Вы экстремистка — шампанское и только шампанское.

— Вот именно.

Я по-прежнему не решался спросить, как ее зовут. Мне до того хотелось это знать, что от чрезмерного любопытства вопрос прозвучал бы слишком интимно. Однако было еще немало вопросов, которые меня так и подмывало ей задать: кем был Олаф, кто, по ее мнению, я, какие общие дела нас связывали? Вот эти темы и вправду были табу. По сравнению с ними область ономастики представлялась вполне безопасной. Возможно, было даже невежливо не спросить ее об этом.

— Как вас зовут?

Она улыбнулась:

— Как вам хочется.

— Что-что?

— Как бы вы хотели, чтобы меня звали?

— Какая разница, чего бы я хотел? Скажите мне ваше имя.

— У меня его нет. То, что значилось в паспорте, так ко мне и не пристало. У матери был склероз, и она звала меня каждый день другим

именем. Отец и брат вообще никак не звали. А в школе ко мне обращались по фамилии, которую я, к счастью, сменила.

— Почему к счастью?

— Потому что моя фамилия была Батист. Это мужское имя. Странно себя чувствуешь, когда тебя кличут Батистом.

Я невольно вздрогнул. Повисла пауза.

— Кстати, — нарушил я молчание, — это имя дает вам право крестить. Так что можете сами выбрать себе любое. Как вы себя называете, когда говорите сами с собой?

— Никак не называю. А вы себя?

— А как же! Бывает, выругаешь себя в сердцах: «Батист, какой же ты болван!»

— Вы назвали себя Батистом! — расхохоталась она. — Я совсем заморочила вам голову.

Я постарался загладить промашку:

— А как зовет вас Олаф?

— Шведским именем.

— Вам нравится?

Она пожала плечами:

— Я привыкла. Лишь бы не Батистом, все остальные имена я люблю.

— Даже Гертруда?

— Гертруда — хорошее имя.

— По мне уж лучше Батист.

— Я не люблю мою семью, как же мне любить это имя? И потом, знаете, мне это нравится: носить то имя, которое человеку хочется мне дать.

— Получается что-то вроде временной работы.

— Вот именно.

— Какое же имя выбрал для вас Олаф?

— Я вам не скажу. Не хочу влиять на вашу фантазию.

Я сделал вид, будто задумался, внимательно глядя на нее: так рассматривают альбом с образцами, выбирая краски. Она, похоже, блаженствовала под моим пристальным взглядом. Я понимал ее: ей хотелось переживать ad libitum ^[3] тот особый момент, который каждый из нас переживает лишь однажды в жизни и, как правило, не сознавая этого: момент получения имени.

На самом деле мой выбор был уже сделан. Больше всего меня поразило, что я инстинктивно, еще не зная об отсутствии имени, окрестил ее. Как будто угадал ее желание и исполнил его, дав ей это имя, к которому сам уже успел привыкнуть.

3

По желанию, сколько угодно (лат).

— Сигрид.

— Сигрид, — мечтательно повторила она. — Как красиво.

— Это имя дал вам Олаф?

— Нет.

— Какое же выбрал он?

— Вас это не касается.

— Вы всегда храните в тайне имена, которые вам дают?

— Да, если меня связывают с человеком близкие отношения. Олаф — мой муж.

— А если не говорить о близких людях, самое необычное имя, которое вы когда-либо получали, — какое?

— Почему это вас так интересует?

— Не знаю, — ответил я, хотя прекрасно знал почему — из-за моего имени.