Кодекс
Шрифт:
Потом она раздела его; они легли вместе в теплой темноте и занимались любовью до самого заката, пока золотые монеты не превратились в красные. Через некоторое время солнце скрылось за верхушками деревьев, и сумрак хижины тревожили лишь приглушенные звуки окружавшего их причудливого мира.
54
Их разбудил бодрый голос Бораби. Наступила ночь, воздух посвежел, в хижине плавал аромат жарящегося мяса.
— Ужин!
Том и Сэлли оделись и смущенно вышли наружу. Небо сверкало звездами. Прямо
Бораби сидел у костра, поворачивал над огнем нанизанное на ветки мясо и в то же время мастерил дудочку из сухого стебля: проделал в нем дырки и расщепил с другого конца. Когда работа была закончена, он поднес дудочку к губам. Послышался нежный низкий звук, затем другой, третий.
— Хотите слушать музыку?
Индеец начал играть, и отдельные ноты слились в проникающий в душу мотив. Джунгли притихли, а мелодия то взлетала, то падала и стремительно неслась вперед, как неукротимый горный ручей. На секунды музыка замирала, словно повисая в воздухе, а затем песня возобновлялась. Она завершилась несколькими низкими нотами, призрачными, как стоны ветра в пещере.
Когда Бораби кончил играть, несколько минут ничто не нарушало тишину. Но постепенно звуки джунглей вернулись в мир, где только что царила песня.
— Красиво, — похвалила Сэлли.
— Ты, должно быть, унаследовал этот дар от матери, — предположил Вернон. — У отца совершенно не было слуха.
— Да. Мама пела очень красиво.
— Тебе повезло, — продолжал Вернон. — А мы почти не знали своих матерей.
У индейца округлились глаза.
— У вас не одна и та же мать?
— Нет. Разные. Нас растил отец.
— Не понимаю, — удивился Бораби.
— Когда супруги разводятся… — начал Том и запнулся. — Короче, бывает так, что один родитель исчезает, а другой берет себе детей.
— Странно, — покачал головой индеец. — А я хотел бы, чтобы у меня был отец. — Он перевернул мясо. — Расскажите, что такое расти при отце?
Филипп отрывисто рассмеялся:
— Господи, с чего же начать? Когда я был маленьким, он мне казался очень страшным…
— Он очень любил красоту, — перебил его Вернон. — Настолько, что иногда плакал, стоя перед красивой картиной или статуей.
— Плакал, потому что не мог ими обладать, — снова хмыкнул Филипп. — Все хотел прибрать к рукам. Женщин, живопись — были бы только красивы.
— Ты слишком жестоко судишь, — вмешался Том. — Нет ничего дурного в тяге к красоте. Пусть мир — отвратительное место. Отец любил искусство ради искусства, а не потому, что это модно или приносит ему деньги.
— Он строил жизнь не по общепринятым законам, — подхватил Вернон. — Всегда маршировал под какой-нибудь иной барабан.
— Иной барабан? — махнул рукой Филипп. — Перестань! Он нахлобучивал этот иной барабан ближнему на голову, бил в свой и командовал парадом. Вот таково было его отношение к жизни.
— Что вы делали с ним?
— Он любил водить нас в походы. — Филипп
— Во время одного из таких походов я поймал свою первую рыбу, — сказал Вернон.
— И я тоже, — подхватил Том.
— Походы? А что такое походы? — спросил Бораби. Но на него уже никто не обращал внимания.
— Отцу требовалось бежать от цивилизации, чтобы сделать свою жизнь проще. Он был настолько сложен, что ему все время хотелось создать вокруг себя простоту. И он добивался этого тем, что уезжал на рыбалку. Очень любил ловить на мушку.
— Рыбалка — глупейшее человеческое занятие, — презрительно сморщился Филипп. — Глупее разве что Святое причастие.
— Недостойное замечание даже для тебя, — буркнул Том.
— Хочешь сказать, что занимаешься этой ерундой в зрелом возрасте? И Вернон тоже хорош — вытворяет черт-те что. Откуда такая набожность? Отец по крайней мерс был безбожником. Хоть одна хорошая новость для тебя, Бораби. Он был рожден католиком, но стал сознательным, взвешенным, твердокаменным атеистом.
— Мир — это нечто большее, чем костюмы от Армани! — возмутился Вернон.
— Разумеется, есть еще Ральф Лоран.
— Постойте! — закричал Бораби. — Вы говорите все разом. Я ничего не понимаю!
— Это потому, что ты нас зацепил своим вопросом, — рассмеялся Филипп. — Хочешь спросить что-нибудь еще?
— Да. Какие вы ему сыновья?
Филипп посерьезнел. Его смех оборвался. Только слышались шорохи в невидимых в темноте джунглях.
— Я не совсем понимаю, что ты хочешь узнать, — повернулся к индейцу Том.
— Вы мне сказали, какой он вам отец. Теперь я спрашиваю, какие вы ему сыновья?
— Мы были хорошими сыновьями, — ответил Вернон. — Старались выполнять всю программу. Делали то, что он хотел. Следовали его правилам, по выходным устраивали чертовы концерты, ходили на все уроки и пытались победить во всех играх, в которых участвовали. Признаюсь, не очень успешно, но мы старались.
— Вы делали то, что он требовал. А что вы делали такого, чего он не требовал? Помогали ему на охоте? Крыли с ним крышу после урагана? Рыли ему землянку? Ухаживали за ним, когда он болел?
У Тома внезапно появилось ощущение, что его упрекают. Бораби клонил именно к этому. Интересно, подумал он, о чем в последний месяц жизни Максвелл Бродбент разговаривал со своим старшим сыном?
— Для этого отец нанимал людей, — объяснил Филипп. — У него были садовник, повар, женщина, которая убиралась в доме. А крышу чинили рабочие. И еще к нему приходила сиделка. В Америке все, что требуется, можно купить.
— Он не это имеет в виду, — снова вступил в разговор Вернон. — Он спрашивает, что мы делали для отца, когда он болел.
Том почувствовал, что краснеет.
— Когда он заболел раком? Вы приехали к нему? Остались с ним жить?
— Бораби! — Голос Филиппа внезапно сделался резким. — Навязываться отцу было абсолютно бесполезным занятием. Он не хотел нас видеть.