Кодекс
Шрифт:
— В беспорядке? — глупо повторил раскрасневшийся Эдвард, не понимая, что она имеет в виду.
— Прошу вас! Их нужно рассортировать.
— Но зачем?
Она открыла дверь номера, обитую красной кожей, и он последовал за ней внутрь.
Высота потолка равнялась двадцати футам, на стенах висели средневековые гобелены. На одном Эдвард различил фигуру лошади без всадника в разгаре битвы, ее выкаченные глаза, раздувшиеся ноздри,
Свет луны и звезд лился в высокие окна. О стекло разбились первые капли дождя. Они наконец-то остались наедине.
Бланш повернулась к Эдварду, привстала на цыпочки и зажала его голову в ладонях.
— Послушайте меня, Эдвард. В реальном мире все совсем не так благополучно, как здесь. Там царит хаос, как в моих бумагах. Его страницы перемешаны, разбросаны по ветру. Ваша задача — вернуть им надлежащий порядок.
Она обняла его за шею и прошептала, касаясь губами его уха:
— А теперь любите меня.
19
На следующий день он взял такси и поехал в Нижний Ист-Сайд. Выйдя на безлюдном углу Пятой и авеню Си, он порылся в карманах, отыскивая бумажку с адресом. Белое послеполуденное солнце пекло что есть мочи, но на продуктовом магазинчике по случаю пятницы уже опустили стальную штору. К парковочному счетчику кто-то прислонил ампутированную дверцу холодильника. В отделении для масла застоялась дождевая вода.
Адрес завалялся в заднем кармане. Бумага, и без того не очень-то белая, успела пожелтеть от старости. На обороте заглавными буквами было напечатано:
ЧТОБЫ СПАСТИ ЗЕМЛЮ, ОН ДЛЯ НАЧАЛА ДОЛЖЕН СПАСТИ ПЯТНАДЦАТЬ ЕЕ ДУБЛИКАТОВ!
Мимо проехал фургончик из булочной, и булка, изображенная у него на боку, напомнила Эдварду о крестьянах, обедающих на пшеничном поле. Налетевший ветер погнал по улице пыль. В разогретом воздухе ощущался все же намек на прохладу, но слабый, почти несуществующий. Вот и лету конец — завтра первое сентября. Время идет.
Высокий узкий дом из коричневого кирпича, построенный на стыке веков, заметно накренился вперед. Альберто Идальго, судя по табличке, откликался на верхний звонок. Прорези у прочих звонков пустовали. Эдвард нажал на кнопку и стал ждать.
Стоя среди разбитых пузырьков из-под крэка, порхающих конфетных оберток и разноцветного собачьего дерьма, он услышал отчетливый стук: его жизнь ударилась о дно. Чего его сюда занесло? Вся ситуация казалась из рук вон неправильной. Ехать куда-то на край известной тебе вселенной только для того, чтобы получить совет насчет компьютерной игры? Глупо. С другой стороны, чем еще заняться? Маргарет не желает с ним разговаривать. Герцогиня под большим вопросом. Кодекс от него дальше, чем перед их поездкой в Олд-Фордж. Все, что имеет значение, для него закрыто. Пора отправляться в Англию. Он сделал отчаянный шаг и заказал себе билет на одно из ближайших чисел, но знал, что не улетит этим рейсом. Не улетит вообще, пока у него не будет кодекса. Может, уйдя как можно дальше в противоположную сторону, он как раз на него и наткнется? И откуда он знает это имя — Альберто Идальго? Он опять надавил на звонок, надеясь в глубине души, что ему
Через пару минут он заметил маленькую видеокамеру, гладящую на него сквозь грязное дверное стекло. Он помахал в нее. Замок загудел и открылся.
Прямо за дверью начиналась крутая узкая лестница. Потолок был обшит старой листовой жестью бледно-зеленого цвета с цветочным узором. Подошвы в тишине и мраке шуршали по истертым мраморным ступеням. Войдя, он разглядел, что система безопасности выглядит самодельной, точно ее собрали из деталей, заказанных по разным каталогам. Электрический провод и кабель локальной сети Этернет, присоединенные к камере, вместе уходили наверх между стенкой и потолком. Идя по ним, он добрался до шестой и последней площадки. Одна из дверей была приоткрыта.
— Входите, — сказал тонкий бесполый голос.
Он вошел. В комнате с покатым потолком и белыми стенами было темно и прохладно. Окна, почти целиком заслоненные высокими шаткими стопками книг в бумажной обложке, едва пропускали свет. На полу лежал бледно-голубой, дешевый, совсем новенький ковролин, усеянный скомканной бумагой, шариковыми ручками, яркими каталогами электронного оборудования, компакт-дисками, внутренними органами нескольких компьютеров и множеством пустых оранжевых пакетов из-под сырных шариков «Джекс». Электропроводка шла над самым полом, и через каждые несколько футов попадалась розетка, каждая с воткнутым штепселем. Сам Альберто сидел за длинным белым столом «Икея», где выстроилось с дюжину мониторов разной формы и размера.
— А я вас знаю, — взглянув на него, сказал Эдвард.
— И я вас, — спокойно ответил Артист, тот самый крохотный человечек из квартиры Зефа, участник групповой игры. Его аккуратный серый костюм с розовым галстуком противоречил беспорядку в комнате. Вылитый еврейский мальчик, принаряженный к празднику совершеннолетия, только ноги босые. При его росте они еле доставали до пола.
Эдвард стоял в дверях, все больше сомневаясь, следует ли ему продолжать.
— Зеф сказал мне, что вы придете, — сказал Артист. — Садитесь, пожалуйста.
Эдвард пробрался к покосившемуся бархатному дивану у стенки, чувствуя себя как на первом приеме у психиатра.
— Копия сохраненной игры у вас с собой?
Эдвард, кивнув, достал диск из кармана рубашки и подал Артисту. Тот вставил его в массивный, приземистый системный блок, гудевший у него под столом.
— Машина у вас будь здоров, — сказал Эдвард.
— «Криотек», — пояснил Артист, держась совершенно непринужденно. — Работает быстрее большинства систем, которые можно купить в магазине. Холодильный агрегат охлаждает микропроцессор до сорока — пятидесяти градусов ниже нуля. Это понижает сопротивление кремния. При такой температуре даже стандартный чип можно разогнать до скорости намного выше, чем у заводской продукции. Однако «Криотеками» пользуются нечасто — они слишком шумят и съедают много энергии. И весят целую тонну. И стоят дорого.
Дисковод гудел, считывая диск Эдварда.
— Ну, посмотрим, что там у вас.
Руки Артиста на миг повисли над клавиатурой.
Эдвард ни разу еще не видел, чтобы человек печатал так быстро. Щелканье отдельных клавиш слилось в сплошной ноющий звук. На большом мониторе открылось десять — пятнадцать окон, в одном из которых появилась игра Эдварда, свернутая до размеров почтовой марки. Артист захватил уголок окна «мышью», развернул его, заняв почти весь экран, и стал критически изучать.