Когда боги спят
Шрифт:
Вечером слегка подморозило, снег поскрипывал, отдаваясь эхом в пустынном поселке, и казалось, будто сейчас во всей Анжерке только они одни вышли прошвырнуться, и это наполняло душу веселым и мстительным чувством. На удивление, в центре завокзального горело с десяток фонарей, и когда Крюков броском провел свою команду через поле железнодорожных путей, то увидел совершенно мирную картину: десятки торговых палаток вдоль центральной улицы и редких покупателей разного возраста. И все-таки он двинул вперед с легкой развалочкой, засунув руки в карманы брюк — так положено, и прошел весь этот рыночный ряд от начала до конца, не встретив
И уже когда миновали некогда опасный поселок, Крюков будто вспомнил, что он-то теперь не пацан и идет в сопровождении двухметровых громил — кто же полезет? Наоборот, попрячутся, затаятся, поскольку местная шпана всегда обладала шакальим чутьем. На Сибирской шахте вообще была тишина, как в заброшенной деревне, лишь свет в окнах горел да печные трубы курились, расчерчивая звездное небо белыми дымами. Семья Фильчаковых в Анжерке была известна своей многодетностью, одним характерным изъяном — косоглазостью, и еще тем, что все поголовно, даже мать, в разное время отсидели сроки в лагерях. Среди подростков всех Поселков пятеро Фильчаковых пацанов пользовались авторитетом, могли появляться, где хотели, поэтому некоторых Крюков знал в лицо и когда-то завидовал их особому положению. Один из них, кажется, старший, был среди бастующих шахтеров, осаждавших дом четыре года назад, но поскребыша он знать не мог, потому как тот был слишком мал в пору Крюковской юности. Жили они недалеко от шахтоуправления в двухэтажном бараке, занимая его целиком, где в прошлые времена собирались все анжерские картежники и куда частенько заглядывал отец, чтобы потом поставить сыновей Фильчакова в пример.
Крюков сразу же отыскал этот дом, остановил свою ватагу, объяснил задачу по-военному коротко:
— Здесь живет парень, ограбивший мою мать. Нужно вытащить его и проучить.
Телохранителей это вдохновило. Ефремов сразу же побежал к темному подъезду, однако в это время оттуда вышла женщина с помойным ведром — должно быть, одна из дочерей Фильчаковых, судя по блуждающим в разные стороны глазам. Крюков отогнул козырек у шапки и подвалил к женщине сам.
— Где у вас младший?
— Чего?..
— Братан твой, поскребыш, где?
— В звезде!
— А конкретнее?
— Сейчас ведром охреначу — узнаешь где! — выплеснула помои под ноги Крюкову и ушла.
— Валим отсюда, — сказал Крюков. — Дома его нет.
Слоняться просто по улицам не имело смысла, а где собирается местная шпана, он и раньше не знал, поэтому решил покрутиться возле Фильчаковского жилища. И скоро из переулка вынырнул пацан лет двенадцати с двумя ведрами угля, огляделся и, заметив взрослых, ноши не бросил, но тяжело побежал назад. Кочиневский в несколько прыжков настиг его и схватил за шиворот.
— Уголек воруешь?
— Мерзнем, дядь, — серьезно сообщил мальчишка. — Мамка послала.
Крюков сдернул с него вязаную шапочку, заглянул в лицо — честные глаза и не косят.
— Ты чей? Фамилия как?
— Марочкин.
— Фильчакова сегодня видел?
— Какого? Их много.
— Младшего.
— Витьку, что ли?
— Ну.
— В кельдым пошел, ширнуться, — пацан показал головой в сторону шахтоуправления.
— Сбегай, позови, — попросил Крюков. — Скажи, пацаны с завокзального
Тот посмотрел на «пацанов», поставил ведра.
— Боюсь я его. Витька — беспредельщик. Идите сами. Да он сейчас ширнется и выползет.
— Ладно, двигай!
Мальчишка подхватил уголь, сделал несколько шагов, оборачиваясь, и не выдержал.
— А вы откуда, мужики? В завокзальном я всех знаю.
— Топай, парень, мамка ждет!
— Блин, да вы не анжерские. А закурить ек?
Крюков сделал угрожающий выпад.
— Быстро свали!
И в самом деле, не прошло и десяти минут, как от кочегарки возле шахтоуправления отделилась долговязая, неустойчивая фигура. Определить, кто это, не посмотрев в лицо, было невозможно, поэтому телохранители завернули ему ласты и сразу же поволокли под фонарь. То ли выпивший, то ли обкуренный, он обвис у них на руках и в первый момент даже не сопротивлялся, лишь промычал и уронил голову. Но при свете очухался, выпрямился и попытался вырваться.
— Вы чо, козлы, в натуре?
Все-таки это оказался Филъчаков — неуправляемые глаза плавали и определить, куда он смотрит, было невозможно. Однако сам он все увидел, мгновенно оценил ситуацию и вроде бы протрезвел.
— Вот ты и попал, Витюля, — заключил Крюков, испытывая мальчишеское нетерпение и легкую дрожь. — На Шестой Колонии у старухи видеотехнику брал?
— Брал, и чо? — с вызовом признался он.
— Куда дел?
— На кайф сменял, а чо? Чо вам надо, мужики? Руки опустили! Ну чо, я сказал?
Крюкова уже потряхивало от волнения, в душе вихрился мутный мстительный дым, а болезненная судорога, раскроив лицо надвое, начинала перекашивать нижнюю часть, и рот сползал набок. Одновременно Крюков сознавал, что перед ним самый обыкновенный дебил, наркоман, потерявший все человеческие чувства и ощущения, в том числе страх и инстинкт самосохранения. Осознавал это и помнил свое положение, но никакая сила, ни внутренняя, ни внешняя, уже не могла остановить руку.
Он ударил красиво, правым крюком, точнее, намеревался так ударить, и отчего-то промахнулся, не достал ненавистной морды — должно быть, оттого, что рукава старой куртки были коротковаты и мешали размаху. Левая тоже пошла мимо и уткнулась в грудь Кочиневского.
И уже не контролируя себя, не думая, стал молотить кулаками беспорядочно и от того не сильно — оказывается, он совсем не умел драться! Удерживаемый за руки, Фильчаков не уклонялся, не уходил от ударов, а ошалело пучил глаза и вроде бы даже ругался. И хоть бы капля крови выступила на его резиновой, бесчувственной роже!
Он понял, что сейчас убьет его. Будто кто-то в ухо шепнул — ударь пальцем в глаз!
— Константин Владимирович, не царское это дело! — Кочиневский вдруг оттолкнул Крюкова. — Что вы в самом деле? Дайте мне!
И одним коротким ударом уложил Фильчакова на снег — только затылок сбрякал о мерзлую землю. Склонился, красиво подхватил упавшую папаху и водрузил на голову. А Крюкова будто взорвало изнутри, но судорога стискивала рот и слова застревали где-то в гортани.
— Й-я г-говорил!.. Н-не называть по й-имени!
Заикание всегда раздражало его до крайности и вводило в исступление, ибо в такие мгновения он казался себе маленьким, беспомощным и размазанным, и чтобы преодолеть это, Крюков набросился на телохранителя и наконец-то удар получился — у Кочиневского на губах появилась кровь!