Когда боги спят
Шрифт:
— Что я тебе скажу? Ничего не скажу…
— Говоришь, председателем сорок лет…
— На моей памяти таких не бывало!
— А жестянщики-медники когда-нибудь в Соринской Пустыни жили?
Старик сделал стойку, но тут же хитровато отвел глаза — что-то скрывал!
— Да вроде жили… Кто их знает? Жестянщики… Что-то не помню таких. У нас гончарня стояла, шорная мастерская, обозный цех…
— А если поточнее? Были медники?
— Дак это еще до революции, и не у нас, а при монастыре были кустарные мастерские, — Иван Михайлович терял интерес к разговору и помаленьку отступал к своему двору. — Я что?
Зубатый пошел за ним.
— А в каком месте колония стояла?
— Колония? Так твоя родня в колонии была?
— Мой дед там воспитывался, Николай Васильевич.
— Вот оно что, — удивленно протянул старик. — Они ж там все поумирали!
— Кто поумирал?
— Да эти, воспитанники. Мор был!
— Не знаю, мой дед жив остался, потом жил в Липецкой области, оттуда на фронт ушел и не вернулся…
— Так он у тебя беспризорник был?
— Отец рассказывал…
— Тогда он не наш, не соринский!
— Но фамилия — Зубатый!
— Погоди, если твой дед в беспризорники попал, значит, осиротел?
— Наверное, так…
— Что-то я такой истории в наших краях не слыхал. Как, говоришь, прадеда звали?
— Василий Федорович.
— Нет, один есть, а второго не помню.
— Хорошо, а где была колония?
— Это не в самой деревне! — чему-то обрадовался старик и махнул рукой в сторону реки. — Тоже в монастыре располагалась. Километров семь будет отсюда! Ты иди, иди, там поспрашивай.
— Люди-то в монастыре есть?
— Откуда? Зернохранилище закрыли, так давно пустой стоит.
— У кого же я поспрашиваю? Иван Михайлович направился в свой двор, Зубатый не отставал.
— Там что, тоже поселок?
Оказавшись во дворе, он неожиданно увидел, что на верстаке под навесом стоит новенький гроб без крышки.
— Ты иди, иди отсюда! — застрожился Иван Михайлович. — Некогда мне с тобой!
— Ну, ладно, — согласился Зубатый, — Спасибо за лодку. Может, заплатить нужно?
— Не надо мне денег, иди!
— А кому гроб мастеришь?
— Хоть бы и себе! — проворчал старик. — Давай, вали, Совет Федерации…
Зубатый пожал плечами и пошел вдоль по улице: власть тут была не в авторитете, а прародина — если это была она — встречала, как чужого и это вызывало печаль. Он миновал две усадьбы и заметил старушку, выметающую двор — маленькая, седенькая, в валенках с галошами. Он подошел к штакетному заборчику, облокотился и поздоровался, но хозяйка головы не подняла, шаркая метлой.
— Мамаша, можно вас на минуту? — громче сказал он.
Бабушка вроде бы даже в его сторону посмотрела и ничего не заметила, Зубатый постоял, пожал плечами и двинулся дальше, высматривая людей. В середине деревни возле усадьбы стоял колесный трактор с телегой и чувствовалось: здесь живет молодой и домовитый хозяин. Однако на стук вышел мальчишка лет двенадцати и на вопрос, где отец, ответил с веселой легкостью:
— Собакам сено косит!
Засмеялся и убежал. Часть домов в деревне была заброшена, в нескольких жили и с десяток давно превратились в дачи, уже законсервированные на зиму. Зубатый еще раз попытал счастья, постучавшись в дверь ладного, ухоженного пятистенника с зеленой крышей, возле которого стояла чистенькая «Нива» (как-то ведь проехала сюда!), но и тут встретили хмуро. По виду городской мужчина, припозднившийся дачник,
— Что вам надо? Ну что?
— Где тут дорога в монастырь? — только и нашелся Зубатый, удивленный крайним раздражением.
Тот еще раз взглянул с ненавистью и, подчеркивая остроту ума, язвительно выговорил:
— Дорога в монастырь лежит через грехи. — Сел в машину и, развернувшись, опустил стекло, сдобрился из мужской солидарности. — Иди вон там, вдоль берега, по столбам.
В это время на крыльцо вышла пожилая и с виду интеллигентная женщина, взглянула презрительно и бросила что-то похожее на «подлец» или «подонок», однако «Нива» уже мчалась вдоль улицы и получилось так, что слова прозвучали в сторону Зубатого.
— За что же меня-то? — спросил он с усмешкой.
— Извините, это к вам не относится, — сердито произнесла она и проводила гневными глазами удаляющуюся машину. — Забудьте к нам дорогу, негодяй!
Развивать чужую ссору или даже присутствовать при ней настроения не было, потому Зубатый обогнул усадьбу, направляясь к реке, и пока не скрылся за колхозными сараями, все чувствовал на себе тяжелый, угнетающий взор пожилой хозяйки пятистенника. Хотелось оглянуться, и он потом оглядывался, но скандальный дом уже заслонил ржавеющий ангар, а зарастающий проселок возле заброшенной линии электропередач змеился вдоль высокого берега и тянул куда-то в молодые сосновые боры, по вечернему пронизанные солнцем и оттого красные. В лесу было тихо и сухо, Зубатый незаметно перестал вспоминать неприветливую Соринскую Пустынь и навязчивого Хамзата, дышал по-летнему хвойным воздухом, рвал и ел переспелую бруснику и постепенно успокаивался. И когда рядом внезапно и резко зацокала белка, прыгнув с земли на дерево, он неподдельно вздрогнул от испуга, засмеялся и с этого мгновения заметил, что идет и непроизвольно улыбается, чего не было давным-давно.
Он не заметил, как и дорога, и длинный ряд деревянных столбов кончились, вдруг оборвавшись у подошвы высокого, безлесного холма, на вершине которого виднелись явно церковного вида постройки. Траву здесь не косили и не выбивали скотом много лет, поэтому она вымахала в человеческий рост и стояла непроходимой стеной, напрямую не продраться, и он двинулся дальше по проселку, уходящему вдоль подошвы холма. Через пять минут он увидел впереди какой-то частокол, торчащий из травы, и не сразу понял, что попал на кладбище, сбегающее по склону к лесу. Старая его часть давно заросла, а новая, нижняя, еще белела свежими крестами, яркими пластиковыми и пожелтевшими еловыми венками.
Пришлось вернуться и пойти кромкой леса, огибая открытое место, и когда впереди блеснуло широкое, с тонкой линией другого берега синее озеро, Зубатый наконец-то рассмотрел монастырь — низкие строения красного кирпича с дырявыми шиферными крышами вместо колокольни и церковных куполов. Остатки стен и построек еще торчали из буйных засыхающих трав и по их гребню росли высокие и гибкие рябины, нагруженные ягодами.
Несмотря на старость и запустение, отмытый дождями кирпич казался алым, яркими пятнами, словно брызги крови, рдели на солнце гроздья рябины, и само солнце, заваливаясь за противоположный берег, горело красноватым пламенем остывающего металла.