Когда боги спят
Шрифт:
У него было чувство, что он висит на волоске еще и потому, что время летело стремительно, а конкретный результат отсутствовал. Политолог мог посчитать, что Крюков не в состоянии выполнить поручение и снять свою отеческую заботу, и что будет с ним завтра, никому неизвестно. Поэтому он намеревался встретиться, доложить обстановку, убедить, что все идет по плану, хотя о таких встречах они не договаривались и существовала опасность — неожиданно себе навредить.
С сомнениями и с головной болью он оказался в Москве, а поскольку определенного решения не было, то, оттягивая время, вначале поехал
Он не был у матери уже две недели, временный пропуск в больницу оказался просроченным, в проходной начали как-то назойливо спрашивать, кто, откуда, почему посещение в неурочное время. Слушая эту бестолковщину, Крюков неожиданно заподозрил самое страшное, просунул руки в окошко и схватил служащего за грудки.
— Что с матерью?!
— Да откуда же я знаю? — залепетал тот, стараясь вырваться.
На помощь ему подскочили еще двое, а со стороны Крюкова — оба телохранителя, и чуть не завязалась драка. В это время к вертушке выскочил милиционер, за ним — мужчина, явно из ФСБ. Крюкова с телохранителями оттеснили от бюро пропусков и потребовали документы.
— Что вы в самом деле? — добродушно спросил потом мужчина. — Нервы сдают?
Когда проверили по журналам, оказалось, все в порядке, больная Крюкова на месте, выздоравливает. Ему выписали новый пропуск и впустили на территорию больницы. Он шел к корпусу, где лежала мать, запоздало раскаивался, что повел себя не как государственный муж, а будто анжерский пацан, и одновременно чувствовал и понимал, что никогда от этого не избавится. В отношениях с матерью он всегда будет мальчишкой, малым ребенком, для которого ее смерть неприемлема, как своя собственная.
Мать в палате оказалась одна, соседка ушла на процедуры. Она лежала в одежде поверх одеяла и на стук двери среагировала не сразу.
— Здравствуй, мама, — сказал он возле постели. Только тогда заторможенный взгляд сдвинулся в его сторону.
— А, Костя, — она медленно села. — Жду, жду, все нет и нет…
— Ну как ты, мам?
— Хорошо… Здесь хорошо лечат, не то, что у нас в Анжерке. И обхождение…Ты что-то совсем похудел, бледный. Работа тяжелая?
— Тяжелая…
— Вот бы и тебе полежать здесь, полечиться.
— Да я пока здоров, — он вспомнил, что ничего не принес, хотя бы яблок купил. — Когда обещают выписать?
— Здесь ведь выписывают, как попросишься. Я не прошусь пока, раз попала сюда, надо лечиться… Ты, Костя, подумай, может, ляжешь, пока я здесь? Вместе было бы хорошо…
— Зачем мне, мам? Ты что это вздумала?…
— Как же, у тебя с детства нервная болезнь, — жалостно произнесла она. — В Анжерке не лечили, а здесь ведь могут. Сроду бы не подумала, в кремлевской больнице лежать буду… Я тут с врачом разговаривала,
— Мне эту болезнь лечить нельзя.
— Это еще почему?
— Говорил тебе как-то. Такой болезнью болеют только гении.
— Ой, да что ты придумал? Какие гении, Костя?
— Например, Александр Македонский.
— Но какой из тебя-то гений? Да тебя отец по голове бил, от того и болезнь эта. Ведь говорила же, кричала, по жопе бей, по голове не надо, а он и меня…
— Да нет, моя болезнь врожденная, я чувствую задатки, — он старался говорить мягко. — Много раз проверял…
— Ну, не болтай, хватит, — вдруг застрожилась она. — Заикаешься, лицо вон дергается, что тут от гениев?
Крюков на мгновение ослаб, но в следующий миг воспрял.
— Ты сама подумай, кто у нас из Анжерки в люди выбился? Ну, кто еще стал губернатором? Много таких? А из нашей части много в депутаты прошли?
— Да уж правда, немного, — согласилась мать. — Да ты что тогда, не по болезни, а от гения человека убил?
— Какого человека?..
— Витьку Фильчакова.
— Что ты говоришь? — его охватил озноб. — Я его убил?!
— Кто ж еще? Вся Анжерка говорит, ты. За телевизор убил, а? Да на что он мне, все равно я по нему только тебя и смотрела. Что там еще смотреть, одна война да убийства.
— Мам, я его не убивал! — взмолился он. — Об этом знает милиция, прокуратура… Он умер от передозировки наркотиков. Есть официальное заключение!
— Они напишут, — она протянула руку и заботливо погладила по волосам. — Сам же понимаешь, простого человека в лагеря бы загнали, а тебя нельзя, шишка на ровном месте. А ты знаешь: не посадят, вот и убил. Милиция, она даст заключение, рука руку моет…
Он отдернулся, отскочил от кровати, и в это время в дверях появилась соседка — женщина средних лет. Тихо поздоровалась и хотела тут же уйти, чтобы не мешать свиданию, но мать вдруг потянулась к ней.
— Светлана Михайловна, не уходи! Останься!
— Извините, — сказала та, взглянув на Крюкова. — Я забыла полотенце в массажной…
И выскочила за дверь.
— Видишь, люди не хотят с тобой в одном помещении находиться, — пожаловалась мать. — Я ей рассказала про тебя, вот она и боится.
Он почувствовал, как судорога стаскивает кожу с лица и скручивает шею. Он пытался сопротивляться ей, и от этого темнело в глазах.
— Да ты с ума сошла, мам!.. Ты что про меня говоришь?.. Ты что сплетни распускаешь про родного сына?!
— Какие сплетни, Костя? Ведь так и было. А у меня на душе накипело, Поли рядом нет, поделиться не с кем…
— Но я его не убивал! — рот уже стягивало вниз, и слова вырвались с мычанием. — Я скажу, скажу…. Всего несколько раз стукнул. Понимаешь?.. И то не сильно. Кочиневскому от меня больше досталось!
— Люди видели… Ребятам своим приказал бить, а это ведь еще хуже, чужими руками-то. Сам убивал и другого человека заставил, за собой по крови потащил…
Он знал, что судорога может скрутить все тело, и, чтобы удержаться на ногах, схватился за спинку стула. Речь отнялась, язык вздулся, сделался деревянным, а мать сидела, качала опущенной головой и говорила.