Когда боги спят
Шрифт:
— Я все еще в госпитале, пап, — призналась Маша. — Не хотела тебя расстраивать…
Пока Зубатый добрался до Коувалы и отыскал госпиталь, наступил вечер. Маша сидела на узлах в больничном холле, и он не узнал, а догадался что это и есть его дочь.
— Ой, пап, как ты сильно изменился! — встретила его Маша. — Какой-то суровый стал…
Перед ним стоял живой скелет, обтянутый кожей череп улыбался. Он и спрашивать ничего не стал, только приобнял, забрал вещи и повел на улицу. А у Маши рот не закрывался.
— Что,
— Ничего, ты поправишься, — односложно и почти сквозь зубы сказал он.
В такси она прервала монолог относительно своей внешности и неожиданно спросила:
— Мы с тобой как-то по телефону говорили… И ты назвал меня левой рукой. Я все думала — почему?
Зубатому не хотелось напоминать ей о брате, но иначе не объяснить.
— Сашка был правой рукой, а ты — моя левая, которая ближе к сердцу.
Маша на секунду прижалась к нему — подобная ее ласка была величайшей редкостью, росла она ершистым ребенком, и, когда повзрослела, характер не изменился, в семье считали, что она в деда Алексея, который всю жизнь отличался строгостью чувств.
— Пап, я так соскучилась по дому! — снова затрещала она. — Тут все так же, сосны, елки, березы, и снег такой же, но ты же видишь, какая вымороченная жизнь! Люди какие-то примороженные, сонные, неинтересные. Как они здесь живут? Зачем? А эта многозначительность, за которой ничего нет! Знаешь, мне кажется, у них тут одна душа на всех. Потому и ощущение пустоты… Как хорошо, что я не приняла гражданство!
Его подмывало напомнить, как еще не так давно она ходила по тем же улицам с разинутым ртом, восторгалась красотой и удобством жизни, возможно, и замуж пошла, чтоб в раю пожить.
По пути в Хельсинки Зубатый понял, что эта ее болтливость — остатки болезни, сильнейшей депрессии, которую она еще не пережила до конца, и поэтому старался обходиться с ней поласковее, но Маша заметила это.
— Не узнаю тебя. Стал какой-то предупредительный, нежный… Даже противно. Если думаешь, что я еще болею, то зря. Чувствую себя великолепно!
Но уже в самолете перестала хорохориться, немного расслабилась, а потом и вовсе уткнулась в жилетку.
— Нет, я его не бросила, пап. И не смогла бы сама этого сделать. Все наоборот, он бросил меня. Стал приходить в госпиталь все реже и реже, иногда пьяный. Спрашивал, назначили ли тебя генеральным. Я маме позвонила. Она мне и открыла, что ты безработный и от всего отказываешься… Зачем я Арвию сказала? Он потом и вовсе исчез, а скоро звонить перестал. Я Новый год в госпитале встречала, в одиночку…
— Не реви, все будет хорошо, — скупо
— Я еще надеялась, думала, что-нибудь с ним случилось… Дура, конечно. Все и так было ясно, он женился на мне по расчету. Из-за тебя, пап. Из-за тебя и ушел.
— Все делается только из-за меня, — обиделся Зубатый. — И хорошее, и плохое. Но больше плохого. Я всем приношу несчастье. Маме, потому, что не принял ее наперсницу и первый раз в жизни не помог с работой. А Сашу я вообще довел до самоубийства, потому, что давил на него своим авторитетом. Вот и тебе принес горе, моя левая рука….
— Пап, я не хотела! — слез у нее не было, только глаза красные. — Все, теперь мир навсегда! Ты самый лучший на свете! Что бы я без тебя делала?
Это были ее детские слова, но прозвучали сейчас совсем не по-детски. А Зубатый не стал ее больше щадить.
— Нет, Маша, ты все делала без меня. Я удерживал тебя от этого брака, помнишь? Ты поскандалила со мной, потому что мама была за тебя. Вдвоем вы меня согнули. Потом вы согнули меня, когда я попытался сделать из Сашки мужчину. Только попытался!.. Как же: профессия актера — это публика, цветы, поклонение… Мне надоело сгибаться перед большинством, и я от вас уйду.
— Что ты говоришь, пап? — испугалась она. — Куда ты уйдешь?
— Куда глаза глядят.
— А куда они глядят? — Маша опять по-детски начала подлизываться. — Давай так, куда твои глаза, туда и мои! Я хочу жить с тобой. Ты же меня не бросишь? Буду готовить еду, ходить в магазин, мыть полы. Слушаться буду, честное слово!
— Не ври.
— Но я же твоя левая рука! Которая ближе к сердцу!
— Прежде всего, я покажу тебя одной бабке, — заявил он. — Она хоть иногда обманывает, но говорят, толк есть. От народа отбоя нет.
— Не хочу я к бабке!
— Не бойся, она настоящая, из глубинки. Пусть она полечит тебя от всех хворей. Потом я тебя откормлю…
— Погоди, мы где будем жить? На Химкомбинате? Мы сейчас куда едем?
— В Соринскую Пустынь.
Она вдруг огорошила вопросом:
— Пап, скажи честно, у тебя там есть женщина?
— Есть.
— Поняла еще тогда, по телефону. Ты слишком вдохновенно говорил о прародине. А вчера увидела тебя, и все подтвердилось. Ты влюблен, потому что стал ласковый.
— Я этого не заметил.
— Тогда мы не поедем в Соринскую Пустынь.
— Почему?
— Это станет моим предательством по отношению к маме, — дипломатично рассудила Маша. — Пусть она сейчас увлечена этой девкой и ничего вокруг не замечает, но ведь когда-нибудь наступит прозрение, ей станет горько и одиноко.
— Ты стала совсем взрослая… Поезжай к маме. Ну или в квартиру на Химкомбинат.
— А ты в Соринскую Пустынь?
— До весны буду там. Потом не знаю… Не хочу загадывать.