Когда боги спят

Алексеев Сергей Трофимович

— Я все еще в госпитале, пап, — призналась Маша. — Не хотела тебя расстраивать…

Пока Зубатый добрался до Коувалы и отыскал госпиталь, наступил вечер. Маша сидела на узлах в больничном холле, и он не узнал, а догадался что это и есть его дочь.

— Ой, пап, как ты сильно изменился! — встретила его Маша. — Какой-то суровый стал…

Перед ним стоял живой скелет, обтянутый кожей череп улыбался. Он и спрашивать ничего не стал, только приобнял, забрал вещи и повел на улицу. А у Маши рот не закрывался.

— Что,

я здорово похудела? — трещала она, двигаясь ходульной походкой. — Вот такими возвращаются нормальные русские люди с сытого Запада. Ничего, теперь я с тобой и буду откармливаться. Буду есть все подряд: сало с маслом, макароны с поросятиной, баранину с гречневой кашей. У меня совсем не было аппетита! Я пила только воду и сок.

— Ничего, ты поправишься, — односложно и почти сквозь зубы сказал он.

В такси она прервала монолог относительно своей внешности и неожиданно спросила:

— Мы с тобой как-то по телефону говорили… И ты назвал меня левой рукой. Я все думала — почему?

Зубатому не хотелось напоминать ей о брате, но иначе не объяснить.

— Сашка был правой рукой, а ты — моя левая, которая ближе к сердцу.

Маша на секунду прижалась к нему — подобная ее ласка была величайшей редкостью, росла она ершистым ребенком, и, когда повзрослела, характер не изменился, в семье считали, что она в деда Алексея, который всю жизнь отличался строгостью чувств.

— Пап, я так соскучилась по дому! — снова затрещала она. — Тут все так же, сосны, елки, березы, и снег такой же, но ты же видишь, какая вымороченная жизнь! Люди какие-то примороженные, сонные, неинтересные. Как они здесь живут? Зачем? А эта многозначительность, за которой ничего нет! Знаешь, мне кажется, у них тут одна душа на всех. Потому и ощущение пустоты… Как хорошо, что я не приняла гражданство!

Его подмывало напомнить, как еще не так давно она ходила по тем же улицам с разинутым ртом, восторгалась красотой и удобством жизни, возможно, и замуж пошла, чтоб в раю пожить.

По пути в Хельсинки Зубатый понял, что эта ее болтливость — остатки болезни, сильнейшей депрессии, которую она еще не пережила до конца, и поэтому старался обходиться с ней поласковее, но Маша заметила это.

— Не узнаю тебя. Стал какой-то предупредительный, нежный… Даже противно. Если думаешь, что я еще болею, то зря. Чувствую себя великолепно!

Но уже в самолете перестала хорохориться, немного расслабилась, а потом и вовсе уткнулась в жилетку.

— Нет, я его не бросила, пап. И не смогла бы сама этого сделать. Все наоборот, он бросил меня. Стал приходить в госпиталь все реже и реже, иногда пьяный. Спрашивал, назначили ли тебя генеральным. Я маме позвонила. Она мне и открыла, что ты безработный и от всего отказываешься… Зачем я Арвию сказала? Он потом и вовсе исчез, а скоро звонить перестал. Я Новый год в госпитале встречала, в одиночку…

— Не реви, все будет хорошо, — скупо

утешал он и гладил по волосам. — Сказала бы это по телефону, сразу бы приехал и забрал.

— Я еще надеялась, думала, что-нибудь с ним случилось… Дура, конечно. Все и так было ясно, он женился на мне по расчету. Из-за тебя, пап. Из-за тебя и ушел.

— Все делается только из-за меня, — обиделся Зубатый. — И хорошее, и плохое. Но больше плохого. Я всем приношу несчастье. Маме, потому, что не принял ее наперсницу и первый раз в жизни не помог с работой. А Сашу я вообще довел до самоубийства, потому, что давил на него своим авторитетом. Вот и тебе принес горе, моя левая рука….

— Пап, я не хотела! — слез у нее не было, только глаза красные. — Все, теперь мир навсегда! Ты самый лучший на свете! Что бы я без тебя делала?

Это были ее детские слова, но прозвучали сейчас совсем не по-детски. А Зубатый не стал ее больше щадить.

— Нет, Маша, ты все делала без меня. Я удерживал тебя от этого брака, помнишь? Ты поскандалила со мной, потому что мама была за тебя. Вдвоем вы меня согнули. Потом вы согнули меня, когда я попытался сделать из Сашки мужчину. Только попытался!.. Как же: профессия актера — это публика, цветы, поклонение… Мне надоело сгибаться перед большинством, и я от вас уйду.

— Что ты говоришь, пап? — испугалась она. — Куда ты уйдешь?

— Куда глаза глядят.

— А куда они глядят? — Маша опять по-детски начала подлизываться. — Давай так, куда твои глаза, туда и мои! Я хочу жить с тобой. Ты же меня не бросишь? Буду готовить еду, ходить в магазин, мыть полы. Слушаться буду, честное слово!

— Не ври.

— Но я же твоя левая рука! Которая ближе к сердцу!

— Прежде всего, я покажу тебя одной бабке, — заявил он. — Она хоть иногда обманывает, но говорят, толк есть. От народа отбоя нет.

— Не хочу я к бабке!

— Не бойся, она настоящая, из глубинки. Пусть она полечит тебя от всех хворей. Потом я тебя откормлю…

— Погоди, мы где будем жить? На Химкомбинате? Мы сейчас куда едем?

— В Соринскую Пустынь.

Она вдруг огорошила вопросом:

— Пап, скажи честно, у тебя там есть женщина?

— Есть.

— Поняла еще тогда, по телефону. Ты слишком вдохновенно говорил о прародине. А вчера увидела тебя, и все подтвердилось. Ты влюблен, потому что стал ласковый.

— Я этого не заметил.

— Тогда мы не поедем в Соринскую Пустынь.

— Почему?

— Это станет моим предательством по отношению к маме, — дипломатично рассудила Маша. — Пусть она сейчас увлечена этой девкой и ничего вокруг не замечает, но ведь когда-нибудь наступит прозрение, ей станет горько и одиноко.

— Ты стала совсем взрослая… Поезжай к маме. Ну или в квартиру на Химкомбинат.

— А ты в Соринскую Пустынь?

— До весны буду там. Потом не знаю… Не хочу загадывать.