Когда падают листья...
Шрифт:
— Господин мерцернарий? — удивление, наигранная радость и чуть немного досады в голосе. — Чем обязаны Вашему визиту в нашу Рябиновку?
Дарен обернулся. Староста (а, судя по всему, это был именно он) изумленно распахнул заплывшие глаза, насколько это позволяли сделать щеки, которые были видны из-за спины. Ушлый, крепко сбитый мужичок был на полторы головы ниже Дарена, и тот мысленно скривился: не понравился ему староста.
— Да вот, дочку Вашу привез, — невозмутимо отчеканил Дарен покосившись на коника, где гордо восседала Велимира, — примете?
Староста неотрывно смотрел на
— Д-да, конечно. Проходите, господин… э-э…
— Дарен.
— Ох-х, конечно, господин мерцернарий, — староста засуетился вокруг вершника, подозвал чумазого мальчишку-конюшего и отправил того чистить коня господина, — мое имя Борщ. Проходите, господин. Мой дом — ваш дом!
Да уж имя этому "господину" подходило как нельзя лучше. Не зря же слово образовалось от "щербы", трещинки… Вот и здесь перед Даром явно стоял человек с щербой, с трещинкой, с червоточинкой…
Дарен слушал сумбурные высказывания Борща вполуха, снимая девочку с Брони. Его мысли уже были далеко отсюда: где-то на дне бадьи с теплой водой. Девочка проскользнула в дом, и путник двинулся за ней, но в дверях остановился и обернулся на продолжающего стоять столбом старосту:
— А что дочка-то ваша в лесу делала?
— Да кто ж ее знает? — преувеличенно весело отозвался Борщ, нервно перебирая руками тесьму, перевязывавшую рубаху под животом. — Она у нас того, чудаковатая немного, мало ли что ей в голову взбредет? Да и не дочь она мне вовсе: так, после смерти сестры сводной осталась сироткой, а я по доброте душевной пригрел ее у себя, да и…
— Понятно, — оборвал его Дарен, демонстративно зевнув. — А как вы объясните тот факт, что Велимира была привязана к дереву?
— Ах! — Борщ охнул, умело изобразив удивление. — Неужто ль опять разбойники на тракте появились? Ох, нехорошо это, не к добру, как же зерно-то на продажу в город возить теперь, коли есть опасность нарваться на людей лихих?
— Успокойтесь. Я на тракте две седьмицы провел и никаких разбойников не видел, — проговорил Дарен, входя в дом.
Комната из-за заливавших ее лучей казалась янтарной. На деревянных стенах висели куклы-охранницы: никого в дом не пропустят с дурными намерениями. Через узкое Оарово окошко проникал тонкий луч солнца, освещавший уголок Бога, в котором исправно находились священные вещи: горстка семян, щепотка соли, камень, зеркальце и потухшая свеча.
"И семена золотистые, — отметил мерцернарий. — Только сила не в красоте, а в душе…"
Раньше у него тоже был такой уголок. Пшеница означала урожай, соль — достаток в доме; камень показывал, в мире ли живет семья, али бедствует да бранится; зеркало отражало злые помыслы, а потухшая свеча символизировала человеческую жизнь. Если кто-то в семье умирал, ее зажигали и ждали, пока не прогорит свеча до отметки, на ней обозначенной. Ежели голод стоял — семян не было видно на красном платке, рядом с остальными предметами. Отсутствие соли говорило гостю о том, что в бедственном положении находится дом, а если зеркальце было перевернуто — то все, наползла болезнь страшная, и умертвила кого-то из семьи.
Но сейчас у Дарена был другой Бог, а точнее, Богиня… И пока он не обзаведется семьей,
— А… да-да, конечно! — снова затараторил староста, о котором путник уже успел забыть. — Проходите, господин! Э-эй, Светислава! Приготовь комнату гостю!
— И бадью с горячей водой, — невозмутимо добавил путник, скидывая запыленный плащ на широкую скамью при входе.
— Дык… — хозяин дома икнул. — Понимаете, господин мерцернарий, воду-то греть надо, да и бадья у нас небольшая: мы ж люди скромные…
— Ничего. Я подожду.
Борщ вздохнул и, уже без ужимок, мрачно ответил:
— Хорошо, господин мерцернарий. Все устроим. Светислава, да где ты уже? Готова комната?
На лестнице показалась жена Борща: румяная крепкая женщина лет сорока в не штопанном еще домашнем платье. На ее лице застыло то же выражение, что приклеилось и к лицу хозяина: "больше масла, меньше супа", так, кажется, мать говорила. Слащавые улыбочки, будто купленные за пять медьков в ближайшей лавочке, плохо скрываемое недовольство в подернутых пленкой страха глазах… Все это успело утомить Дарена за проделанный путь.
— Господин мерцернарий, следуйте за мной, — хозяйка попыталась заменить улыбку "сладкая, как мед" на "приторно-противная", но у нее ничего не вышло, и уголки губ раздосадовано опустились вниз. — Мирка, поставь греться воду для господина!
Велимира, все это время топтавшаяся в дверях, отрывисто кивнула и кинулась исполнять приказ мачехи. Дарен проводил ее взглядом и, подхватив с пола замызганную торбу, отправился за Светиславой.
— Надолго-то к нам заехали? — участливо поинтересовалась жена Борща ("валил бы к дьяболовой бабушке скорее!").
— На ночь.
Быть может, мерцернарию показалось, а может, хозяйка действительно облегченно вздохнула.
— Проходите, пожалуйста. Скоро бадью слуги принесут и наполнят… Вы как любите: погорячее али попрохладней чтоб было?
— Погорячее.
Жена Борща понятливо кивнула и буквально выбежала из комнаты.
Дарен сел на грубую, но сколоченную на совесть, кровать и огляделся. Сквозь слюдяное окошко в комнату проникал приглушенный свет, на узком столике стоял подсвечник со слегка оплавленными свечами, рядом же лежали трут и огниво. На золотистой деревянной стене висело местное "произведение искусства", наверное, купленное на одной из городских ярмарок за бесценок. На холсте была изображена девушка, легкими теплыми мазками. Круглое, румяное личико обрамляли длинные каштановые кудри, легкая ткань платья облегала хрупкий стан; правое плечико незнакомка кокетливо оголила, но вовсе не для того, чтобы привлечь чье-то внимание. Просто так, будто бы в зеркало смотрела на свое отражение.
Войник долго смотрел на рисунок, пытаясь найти в нем что-то постоянно ускользающее от его внимания, но его раздумья были вскоре прерваны Борщом и его семьей, которые сначала втащили бадью в дом, а затем принялись наполнять ее водой.
Когда они закончили, Дарен запер массивную дверь на засов и, раздевшись, быстро залез в бадью. Конечно, хозяйка пожалела воды, и, разумеется, она была не такая горячая, как любил путник, но сейчас Дарена такие мелочи уже не волновали.
— Хор-рошо!