Когда рухнет плотина

Эдельман Николай

– Заткните ей рот!
– заорал дядя Сеня.
– Пусть остынет!

Девушку уложили на плащ-палатку. Она была молодая, крупнотелая, с хорошо развитыми формами, выпиравшими из синтетической курточки. Весь верх её живота был разворочен, ошметки кожи перепутались с лоскутами куртки. Кровь почти мгновенно скопилась в углублениях плаща, нашла путь и просочилась ручейком в рыхлый снег, расплываясь по нему ярким пятном.

От военной колонны прибежал врач, нагнулся над девушкой и стал разрезать на ней куртку. На свет выкатились налитые груди с огромными пятнами сосков.

И почти тут же врач выпрямился и сказал:

– Умерла.

– И что теперь...
– пробормотал растерянно дядя Сеня. Ему явно хотелось, чтобы военные забрали труп, а заодно двоих свихнувшихся женщин, и ребенка впридачу.

– Забирайте её и езжайте, - буркнул майор.
– И проезд освободите.

– Да как же мы тут все!
– завопили из кузова.

– Поместитесь как-нибудь.

– Может, её тут пока оставить? Полежит... Или снаружи привязать...

– Я вам дам - оставить!
– прикрикнул дядя Сеня, вновь обретая командирские интонации.
– Живо место расчищайте!

Тело девушки завернули в тот же плащ, стряхнув с него разлитую кровь, и стали поднимать обратно в кузов. Лишенное жизни, оно сразу отяжелело, сделалось неуклюжим и неудобным, и с ним долго возились, пока не ухитрились перетащить его через задний борт в переполненный и без того фургон. Приятель шофера, тот, которого звали Михалычем, спрыгнул с борта.

– Дай хоть умоюсь, - сказал он и, загребая свежий снег, стал тереть им лицо и руки.

Я вышел из оцепенения - мне почему-то казалось, что я знал убитую девушку всю жизнь, и когда она умерла, во мне тоже оборвались какие-то нити, приводившие тело в движение, - и предложил:

– Давайте я в кузов сяду. А в кабину пусть кто-нибудь из женщин садится.

– Это дело, - одобрил дядя Сеня.
– Пойду Андрюху выгоню, пусть тоже культурности поучится. Только никого из тех свихнувшихся! Они мне рулить не дадут!

– Я, я!
– засуетилась молодая женщина с узким лицом, обрамленным растрепанными светлыми кудрями.
– У меня Илюшенька слабый, ему тепло нужно!
– и не дожидаясь разрешения, полезла из кузова прямо по головам, только отпихиваясь от тех, кто огрызался и пытался схватить её за пальто.

– Живее! Дорогу!
– торопил майор. Дядя Сеня убежал в кабину. Мотор заревел, и грузовик начал сдавать задним ходом по глубокому снегу.

– Хорош!
– завопил Михалыч и замахал рукой, когда "ГАЗ" полностью съехал на целину, освободив проезд. Военная колонна потянулась мимо. За бронетранспортером следовали три мощных "урала".

– Надо бы придержать их, - озабоченно бормотал Михалыч.
– А то застрянем тут, че тогда делать?

Но он волновался напрасно: полноприводный "ГАЗ" выбрался в колею, углубленную армейскими машинами.

Мы с Андрюхой забрались в темный кузов. Тело девушки лежало вдоль правого борта, к левому жались беженцы. Никак не умолкавшего ребенка пыталась убаюкать какая-то из женщин. Он был чуть ли не с ног до головы измазан кровью и ошметками мяса своей же матери. Впрочем, кровью был залит весь фургон, и все его пассажиры. Две женщины - сумасшедшая

и бабушка ребенка - были кое-как связаны; свихнувшаяся что-то бормотала, у другой рот был замотан шарфом. Ее глаза сверкали, и время от времени она судорожно дергалась, пытаясь освободиться.

Когда мы залезали, все как-то уплотнились, но вскоре стало ясно, что долго так ехать невозможно. Я сидел около заднего борта на каком-то ящике; Андрей и Михалыч примостились на самом борту, спинами наружу. Остальным пришлось садиться на колени друг к другу, и мне досталась как раз мать убитой девушки.

– Смотри, чтобы не развязалась, - предупредил Михалыч.

Машина тряслась по колее. Метель притихла, стало чуть посветлее.

– Хлебнуть надо бы...
– пробурчал Андрюха. Его фляжка не вылезала из кармана, он привстал, схватился за неё обеими руками, и тут машину дернуло, и он бы кувырнулся наружу, если бы его не успел поймать Михалыч. Фляга пошла по рукам, и я тоже приложился к ней не без удовольствия.

– Кушать хочет, - сказала женщина, пытавшаяся убаюкать ребенка.
– Эй, девки, молока ни у кого нет?

– А ты ему кедровочки нашей, - ухмыльнулся Андрюха.
– Вдруг понравится?

Сумасшедшая бормотала почти непрерывно, в паузах, когда замолкал ребенок, становилось слышно, что она повторяет все одно и то же, утрированно акцентируя букву "ч": "Водичка... водичка... Теплая водичка..." Остальные тихо переговоривались: "...И правда, солнце красное... а радио молчит, телевизор... и поезда все отменили..." "Я в газете читала - плотину давно ремонтировать пора, а денег ни копейки не давали..." "...Вчера только свадьбу спраздновали, квартиру им купили, хотела пойти, проведать..." "Может, не будет ничего? Подтопит маленько... Эх, надо было остаться... Ведь все разграбят..." "Не видела, что ли, как хлестало? Все смоет - и Бирюсинск, и..." "Мужа-то у неё не было (вероятно, речь шла о погибшей девушке). В Чечне без вести пропал. Жили она да мать..."

– Мама, мама, скоро приедем?
– хныкал мальчик лет пяти, капризно тыкаясь в бок матери склоненной головкой.
– Мама, дай машинку...

– А тетя правда умерла?
– спрашивала у своей матери девочка чуть постарше и все тянулась поднять край плаща, закрывавший лицо покойной. Мать одергивала её.
– А бабку судить будут? Она злая, да? Она сумасшедшая?

– Все сумасшедшие злые, - отвечал ей черноволосый мальчик с насупленным лицом.
– Мой папа говорит - их лечить не надо, лучше сразу убивать.

– Твой папа дурак, - категорично заявила девочка.
– У меня дядя сумасшедший. Он добрый. Он мне жевачку дарит, - она высунула язык с прилипшей к нему резинкой.

– Дай пожевать, - попросил мальчик.

– Бери, - девочка протянула ему обслюнявленный комок.
– Только недолго. Уже почти весь вкус кончился.

– А "ригли джусифрут" лучше, - сказал мальчик, немножко пожевав.
– Это самая хорошая жевачка.

– Дирол с кислитом лучше! У меня зубы никогда болеть не будут!