Кокаин
Шрифт:
– А ты?
– Я-то читал, - ответил Селифан. Было очень жарко в светлице, сильно они натопили свою буржуйку.
Ах, Господи Боже мой, как же это я сразу не догадался! Ведь не просто типично русскими мужиками были эти мужики, а типично русскими литературно-критическими мужиками (что меняет положение вещей самым кардинальным образом, не правда ли, граждане читающие?), - одним словом, литературоведами и обозревателями, критиками и прочей одухотворенной рухлядью центровых редакций и уважаемых средств массовой информации! Как же это я сразу-то не догадался?! Может, действительно поменять очки,
Бросив свой стакан о стенку и вскрикнув: "Наздрове!" - мужик, молчавший до сих пор, обтер руки о скатерть, ловко свернул себе цигарку, насыпав в газетку махорки из кисета, поджег ее от огнива и, попыхтев едким махорочным дымом, сказал:
– Русский писатель должен жить в России.
– И должен носить усы!
– подхватил другой.
– И калоши на валенках у него должны быть резиновыми, чтобы по лужам можно было прыгать!
– А он и водки не пьет!
Хоть я и старался увидеть, кто произнес эту последнюю фразу, мне этого не удалось, да и похожи они были друг на друга, как братья, как близнецы: одинаковые волосы, одинаковые бороды, одинаковые носы - поплывшие от склонности к самогону, - одинаковые сапоги и валенки, тулупы с поднятыми воротниками, обмотанными шерстяными шарфами, красные рубахи, там и сям (как в песне поется) "вылазившие" из-под тулупов; икра, запутавшаяся в волосах кудрявых бород; масло, золотыми каплями собиравшееся на кончиках носов, капавшее в бороды...
Трудно, трудно было мне отгадать, кто из этих русских мужиков произнес фразу, не лишенную, нужно признать, некоторой доли справедливости: автор действительно не пьет водки. Автор пьет исключительно коньяк эксклюзивной марки QX, вследствие своей дороговизны быдловатому народонаселению не знакомой даже на слух. А приобретает автор этот эксклюзивный напиток на деньги, вырученные от продажи золотых зубов, вырванных плоскогубцами из незаконно эксгумированных, а проще сказать - вырытых из могил трупов всякого рода зажиточных филистеров. Вырытых ночами, при неверном свете луны. В настоящее время автор обдумывает возможность рвать золотые зубы на живых, но по возможности беззащитных филистерах: коматозных пациентах, ветхих жителях домов престарелых, слабосильных старушках, детях дошкольного возраста и проч.
Однако вернемся к нашим мужичкам.
– Ты что, Сидор, серьезно?! Водки не пьет?!
– Ну то есть ни грамма!
Мужики разом загомонили, и настолько нервно, что слов разобрать было невозможно.
Петр стукнул кулаком по столу; мужики замолчали.
– Надо что-то решать, - сказал он тихо и внешне как будто спокойно, но по тому, как наливались глаза его кровью, можно было судить о волнении этого человека.
Мужики крепко задумались.
Осмотрев товарищей, Селифан поднялся со стула и откашлялся.
– Братья, - сказал Селифан, и голос его дрожал.
– Если один из нас заболевает, мы вызываем доктора. Доктор увозит больного товарища в больницу, где ему предоставляются две возможности: выздороветь или умереть. Так я
– повысил он голос, обращаясь к братьям.
– Так ты говоришь, - откликнулись они хором.
– Продолжай.
– Если заболевает орган нашего тела, мы звоним доктору, который увозит нас в больницу, где орган лечат либо удаляют, если он не поддается лечению. Так я говорю?
– Так ты говоришь, - сказали мужики в один голос.
– Продолжай свою мысль.
– А если среди нас появляется преступник - мы вызываем специалиста по такого рода заболеваниям...
– Он понизил голос.
– Работника следственных органов. Так я говорю?
– Так ты говоришь. Говори дальше.
– Этот гадостный подонок цинически описывает, как ограбил, изнасиловал и задушил дочь старухи-гардеробщицы. Как в ресторане ограбил доверчивую официантку. Как в лесу пытался изменить жене с какой-то... дешевой потаскухой.
Достав из дырки в затылке длинный изогнутый огурец, говоривший откусил его горькую головку и захрустел.
Мужики, оглядываясь друг на друга, стали поднимать руки.
– Один, два, три, - считал тот, продолжая жевать, - четыре, пять, шесть. Единогласно.
Заткнув дырку в затылке бумажной пробкой от бутыли из-под самогона, Селифан двинулся к телефону. Трубку он прижал к уху плечом; одна рука его была по-прежнему занята огурцом, второй он крутил диск черного, высокого трофейного телефона. Когда он положил трубку, мужики встали, отерли жирные губы и тихо запели.
Я никогда не слышал, ни до, ни после этого, чтобы кто-нибудь так пел "Интернационал": казалось, что произносят они не давно заученные слова уже существующей песни, знакомой всем чуть ли не с самого детства, а складывают песню прямо сейчас, вот за этим столом, слагают ее слово за словом, выпевая из каких-то потаенных, хрустальных глубин сердец. В какое-то мгновение даже мне самому захотелось присоединиться к этим людям, подхватить песню, разделить общий мотив, но я то ли застеснялся, то ли на мгновение забыл слова, то ли отвлекся... А отвлечься было на что.
Во-первых, в комнату вплыла баба в сарафане. Петр и Селифан, не прерывая пения, рванулись к ней, подхватили с обеих сторон под руки и поволокли куда-то в угол, к окну, за кресла, а там повалили на пол, стали драть на ней юбку и исподнее. Баба размахивала руками и пищала, но, как мне показалось, скорее довольно, чем обиженно. Закрадывалось только одно сомнение, о котором мне сейчас не хотелось бы особенно распространяться: мужики были как-то уж слишком стары, чтобы вот так лихо валить баб на пол в углу у окна за креслами... Но им, мужикам, конечно, виднее.
Баба, непонятно зачем, схватилась за занавеску, потянула ее на себя, занавеска треснула, сверху посыпались какие-то крошки и белая пыль, похожая на пудру, что-то заскрипело, и вдруг весь карниз выдрался из стены и рухнул на пол. Девка запищала и захохотала, задергала ногами. "Интернационал" прервался на секунду, все оглянулись к окну, а потом снова запели. На этот раз вместе со всеми пела и женщина.
За окном стремительно и бесшумно поднималась в небо - оставляя за собой медленно тающий оранжевый огненный след - круглая красно-золотая луна, очень яркая на черном ночном фоне.