Кола
Шрифт:
В окнах дома Герасимова горел свет. Шешелов отыскал на крыльце голик, обмел себе ноги, отряхнул фуражку. К ночи стало опять задувать. Хорошо, что обоз успел. Плутали бы теперь в тундре. Господи, как нелепо, обидно и унизительно получилось с обозом. Не скажешь, что глупость обычная из губернии. Больше умыслом отдает.
Умыслом! А напившийся капитан? Едва ли он трезвым такое скажет.
Шешелов
– Дома хозяева?
– Дома, дома! – откликнулся из горницы благочинный.
Исчезла на миг усталость, отодвинулись мысли о капитане, обозе, губернии. Шешелов снял шинель, потрогал письмо в кармане. Сейчас он будет пить чай, курить. А потом покажет письмо.
Герасимов с благочинным сидели за самоваром. Благодушие на лицах, смех в глазах еще не утих.
— И мне чаю, – сказал Шешелов. – Покрепче, погорячее.
– Мы думали, вы уж не придете к нам. – Возле Герасимова лежали очки его, распечатанное письмо.
– Почему?
– Вон как разбогатели. Обоз пришел к вам!
Снова задергалось неприятно веко, Шешелов потер глаз рукой.
– Про обоз потом.
– А мы только что говорили, как он вас напугал, – Герасимов наливал чай, на Шешелова лукаво поглядывал. Посмеивался и благочинный.
– Меня напугал?
– Вас. Вы от страху даже в снег сели, – смеялся Герасимов.
В глазах благочинного стоял смех. Это он для красного словца наврал тут?
– Не от страху, от смеха сел. Как увидел: отец Иоанн подбирает рясу да норовит в крепость, – так и сел в хохоте.
– А он по-другому тут все рассказал.
– Ну да. Кричу ему: «Обоз это!» Едва сдержал.
– Отец Иоанн!
– А что? Может, я обоза не видел сроду.
– Да, – смеялся Герасимов, – нагнали страху на вас.
Калач был мягкий. Горячий вприкуску чай разливался теплом по телу. Сейчас вспоминать дневную историю было просто. А тогда?
– Чего таиться? Страх был. – Шешелов кивнул на письмо и спросил Герасимова: – Свежие вести?
– Сын письмецо прислал, – в глазах Герасимова стояла гордость. Он хотел, чтобы его еще спросили.
— Хорошие новости?
– Шхуну под паруса должны месяца через два ставить.
– Гляди ты! А старая ваша где?
– Зимует в Архангельском.
– На мысу у Туломы тоже кто-то шхуну рубить стал.
– Пайкин Евстрат. В Архангельск с рыбой ходить думает.
– Откупа ему мало?
– Мало.
Евстрат Пайкин не только откуп – пушки свои имел, порох к ним, ядра. Не чета городничему, хоть и ходит одетым как самый неприметный мещанин. Шешелов поворочался недовольно на стуле, чтобы не раздражаться, повел разговор в сторону.
– Что же вы про суд не расскажете? Нашли жемчуг?
–
– А виновного?
– И виновного не нашли.
– Н-да. – Шешелов думал – они найдут. – И что же вы присудили?
– Пока всех отпустить.
– Пока? До каких это пор?
– До божьего суда, – вступил благочинный.
– Земной не управился? – усмехнулся Шешелов.
– Не управился, – так же твердо сказал Герасимов. – Уверенности, что кто-то виновен, у суда нет. На том и приговорили.
– И колдун не помог?
— Говорит, печать лежит на укравшем. Раз уж клятву ложную дал, то кара его настигнет.
– Мудрено, – протянул Шешелов. Он огорчился, не знал, как теперь из этой истории выбираться. Дернуло же его связаться с этим судом. – А потерпевший что же?
– Вместе с судом признал: ссыльный ваш неповинен. И согласие свое дал: до божьего суда все оставить.
– Ну, намудрили, – сказал раздраженно Шешелов. – Ссыльный не брал, кузнец не притрагивался, третий не видел даже.
– По третьему есть сомнения. Похоже, он приложился. Но, – Герасимов всплеснул и развел руками, – хоть и дрожал, а клятву он тоже дал.
– На сходе, помните, мужичонка был? – спросил благочинный. – Вертлявый такой? Лоушкин закричал тогда?
– Да-да, – вспоминал Шешелов.
– Он третий.
– Сомнения вызвал он. А ни с какого боку не ущипнуть. Вот и приговорили: пока оставить. – Герасимов помолчал и добавил просительно: – Вы уж, Иван Алексеич, отпустите ссыльного. Поверьте, нет его вины тут.
– Ага, – кивнул благочинный. – И я так думаю.
Вспомнился ссыльный из арестантской камеры. Был бы виноват – не злился, а лебезил. Сулль – норвежец просил за него, Дарья просила. Девушка приходила. Нюша, кажется, Лоушкиных. Кто-то сказывал, будто сыну Герасимова она невеста. Он шхуну строит, а она... Не знает Игнат Васильич. Пожалуй, не просил бы. А не уважить просьбу – молва по Коле пойдет: городничий-де суд не признал. Уважить – исправник непременно использует случай и напишет в губернию. Там животы надорвут от смеха. Шешелова выжившим из ума посчитают.
— А как ваш приговор встретили?
– Коляне? – с готовностью отозвался Герасимов. – Тоже недовольны, что не смогли сразу отыскать вора. Но верят, что со временем откроется кража. Со временем.
Конечно, вера во что-то должна быть. Нельзя без веры. Пусть это даже нелепость будет. В образе колдуна. Или какая-нибудь другая. Смеяться не надо. Господи, в кармане лежит письмо, а его тревожит мелочь какая-то: суд, исправник. И сказал:
– Я распоряжусь завтра, отпустят ссыльного. Только пусть потерпевший ко мне придет вначале.