Кола
Шрифт:
В кабаке пусто. Народ, видать, работой еще занят. Кабатчик Парамоныч чистоту и порядок навел, сидел, подперев щеки ладонями, ждал своего часа. «Тоже промышленник – выжидает». Кир сел в дальнем углу, спросил себе водки. Пил не закусывая – обида комом стояла в горле. Хмель разливался по телу, горячил мысли. Кир вспоминал, как взъярился отец, когда разговор о земле пошел. «Другие хоть что-то пытались сделать. Их хоть пороли за это». Кир не знает, было ли это правдой, но помнит, жил такой слух. Когда еще его и на свете не было, за строптивые разговоры о той
– Парамоныч! – окликнул Кир. – Ты должен помнить: дядю Матвея, писаря, пороли когда-нибудь? Давно-давно?
Парамоныч, не отрывая от щек ладоней, только глаза на Кира чуть-чуть скосил.
– Болтали в Коле такое. Но про Матвея – поклеп.
– А кого пороли? Не помнишь?
– Тех в живых нет уж. Да и не помню я этих дел.
«Ага, не помнишь. Было, выходит».
Дядька Матвей от дверей сразу заметил Кира, похромал к нему в угол.
– Парамоныч! Давай, что есть посытнее. Голоден нынче я. Да полштофика не забудь.
Кабатчик ожил, засуетился, принес трески вареной с яйцами и коровьим маслом, хлеб, водку. Постоял, скрестив на животе пальцы, намереваясь сесть около. Дядька Матвей насмешливо покосился:
– Все, родимый, иди.
Разливал по стаканам водку, говорил Киру:
– Тебя против утра что-то с лица свернуло. Или стряслось что? Давай-ка по полному: всю хворь враз снимет. Ну, здоров будь. За твое плавание!
Кир проглотил водку, не чувствуя горечи. «К чему теперь разговоры эти? Где моя шхуна? Что я без нее? Нищий! Денег только на водку. И то сегодня. А завтра? Завтра я – нищий. И пусть! Не нужно такое наследство. Наймусь к любому купцу. Судно мне теперь всяк доверит».
Дядька Матвей тряс его за руку и все о чем-то расспрашивал. «Про что он? Какая столица, какие цены? Кто, куда шли?» Кир чувствовал, что пьянеет. «Родного сына в работники. Если бы ты, Шлеп-Нога, знал, за что. А ты тоже был здесь тогда. Сидел в ратуше и молчал. Ты тоже жил. Эх, не сказать бы вслух лишнего. А земля у Девкиной заводи? Нет теперь ее. Есть Варангер-фьорд. Никаких цен я не знаю. Ничего не скажу. Стекла все выбиты, по углам сор только, понял?»
Дядька Матвей, привалившись к столу, участливо спрашивал:
– Может, узнал, что беседница не тебя одного ждала? Плюнь!
«Не меня одного? Что он говорит? А вдруг правда – не стала бы Нюшка ждать? Взяла бы да с другим... О господи, ей-то теперь что скажу! Жених! Залог взял».
– Эко глаза печальные стали. Ровно корова из тебя глядит.
«Дурак ты, Шлеп-Нога. Старый, а мысли о бабах только. На них и тратишь остатки дней. Впрочем, нет, не дурак. У тебя есть деньги. Интересно, что ты ответишь, если о замыслах рассказать? Твое мнение – мысли колян зажиточных. Должны же они выгоду видеть». Вдруг Шлеп-Нога поймет, согласится? Тогда отец на дело, может, взглянул иначе бы. Но тому Кир рассказал достаточно. Вон чем кончилось. А с этим поосторожней надо, намеками. Пусть сам
– Скажи мне, дядя Матвей, почему норвежская рыба в Архангельске дороже твоей?
Вопрос был праздным. Ответ даже дети знали. Архангельск старался купить норвежскую рыбу. Солилась в Норвегах она отменно, вид и вкус сохраняла долго. Поэтому и цены не падали. А русские солили рыбу наполовину с золой. Портилась она скоро, впрок лежать не могла. Если же и поморам солить, как в Норвегии, то рыба не окупала затраты на соль.
Дядька Матвей перестал жевать, насторожился. Почуял – неспроста Кир разговор заводит.
– Молчишь?
– Понять хочу, куда клонишь.
– Не сразу. Скажи другое тогда: почему на Мурмане становища возникли там, где они сейчас есть? Ведь можно ловить рыбу в других местах. Есть гавани удобные, закрытые от непогод, с рыбой, – а не ловят же там.
– К чему тебе?
– Нет, ты ответь.
– Ясное дело. Где наживка водится, там и становища возникли.
– А где на всем Мурмане больше всего наживки? Самой лучшей наживки – мойвы – где обилие? Молчишь? Может, боишься? Я скажу. За кордоном то место. В Девкиной заводи. И скажу, почему старики там и раньше мало ловили. Несподручно. В Архангельск с рыбою далеко. И обратно с солью не близко. Норвеги ведь не дают соли, верно?
– Так.
– И я – так, не про то. А вот о тебе. Если бы ты обряжал покрут на двадцать шняк. Скажи, выгодно ли было б тебе выделить две из них для ловли и развоза всем остальным готовой наживки? Чтобы восемнадцать ловили, не зная о ней заботы?
Глаза Шлеп-Ноги смеялись:
– Ишь ты куда загнул! Охватил умом. Ну допустим, выгодно.
Кир привалился-к столу, ближе к дядьке Матвею, говорил ему прямо в лицо:
– А теперь представь – сказка: восемнадцать шняк ловят рыбу, отрываясь лишь в непогоду. Наживка всегда в наличии. Соль – в достатке. Какая теперь забота?
– Сохранить.
– Амбары есть!
– Перевезти.
– Есть и шхуны!
– Продать?
– Прода-ать! Так вот, продать хорошую рыбу втрое дороже, чем в Архангельске, и купить соль в пять раз дешевле можно в Санкт-Петербурге. Если ходить туда морем.
Дядька Матвей опустил глаза, потянулся рукой за полштофом.
– Хорошая сказка, Кир... Складная.
– Думаешь, я с ума сошел?
Опустив голову, писарь мимоходом глянул по сторонам.
– Не горячись, я понял. Новое становище в тихой гавани с обилием наживки и свободным ото льдов морем?
Чуть удивленный, Кир отстранился. Быстро раскусил писарь. Таиться дальше не было смысла.
– Так!
– Компания из колян в Девкиной заводи?
– Артель.
Дядька Матвей поднял на Кира глаза:
– Что ты знаешь о той земле?
– Знаю, что продана.
– Откуда знаешь?
– Из сказки.
Писарь чуть помолчал, усмехнулся:
– Как вернуть землю, в той сказке не сказано?
– Письмо от мира к царю...
Писарь задумчиво наливал водку в стаканы.