Кола

Поляков Борис

Сулль пожал плечами:

– Может, завтра, может, сегодня. Или еще десять дней. Так, морем. Голод – плохо. Грабил – еще больше плохо. Пройдет год, десять, много. Дети Колы все будут помнить. И Сулля дети знать будут: я грабил в Кола Афанасий. Очень стыдно.

– Кто у вас есть там? – куда-то в сторону кивнул Шешелов.

Но Сулль его понял.

– Старые родители, брат.

– Ваши одноземцы знают, что вы пошли к нам сказать?

– Так, – кивнул Сулль.

Герасимов тихо и уважительно спросил:

– Скажи, Сулль

Иваныч, вправду сказывают: твой дом поджигали? Ты про это не говорил.

Сулль встрепенулся, поднял прямо глаза:

– Почему вы знаете?

– Лопарь твой сказал.

Сулль перевел взгляд на Шешелова:

– Это маленько было. Не надо про это.

– И одноземцы тебе помогали тушить? – не унялся Герасимов.

– Да. Тушили. Везде есть друзья. Мало, правда. – И усмехнулся горько. – Друзья всегда мало... – И опять попросил Герасимова: – Не надо об этом. Оно там, между нас.

Представилось, чего стоило норвежцу сказать о своем намерении и его исполнить. Если не случится чуда и никто не подвезет норвегам хлеба – голод у них затянется. И все зло людей ляжет виной на Сулля. Ему не простят.

Там посчитают его шаг предательством. А у всех народов за это не только проклятье, но и кара всегда шла следом.

– Вам нельзя туда возвращаться.

У Сулля глаза на миг дрогнули. И упорство, и обреченность, и отчаянная решимость в них. Покачал отрицательно головой:

— Это мой дом, люди. Надо идти.

— Вас могут убить в гневе. Сделать калекой, – Шешелов не считал нужным сглаживать что-то.

Сулль кивнул:

– Я понимаю. Но там мой дом, бог, земля, сердце. Все там. Здесь друзья и соседи. Там друзья и родные. Их грех – мой грех...

Шешелов понял: он вернется, если даже надежды не будет. И с горечью заключил: а ее, похоже, как раз и нет.

– Когда же вы обратно?

– Отдохнут олени – сразу.

По-доброму-то норвежца к награде бы за геройство. Но этого никогда не будет. Понять и оценить некому. И захотелось отблагодарить его. Увидеть радость бы на его лице, в глазах. Да, пожалуй что одарить надо.

Шешелов поднялся, обогнул стол, достал из него футляр. Хорошей работы и отличного боя держал он в ящике два пистолета. Положил на стол. Сказал мягко Суллю:

– Позвольте. Мне хочется подарить вам.

– Мне? – изумился Сулль.

– Вам. – Шешелов открыл ящик. – Вы сказали: будете возвращаться. Кто знает, как там придется.

Сулль открыл футляр, посмотрел, повертел пистолет в руках. Сказал благодарно:

– Хорошая работа! – Поднял глаза на Шешелова. – Это большой подарок.

– Они и боя отличного, – Шешелов обрадовался, что подарок пришелся по душе.

Сулль бережно положил пистолет в футляр, закрыл тихо и отодвинул. Прижал к груди руку:

– Благодарен русскому начальнику. Вы носите хорошее сердце. Но Сулль не может принять подарок. Сулль не может иметь оружие.

– Почему? – удивился Шешелов. – Вас там могут убить.

У

Сулля проступила в глазах тоска, та, прежняя, собачья, он закрыл веки, кивнул головой:

– Могут. И это плохо. Не хочется помирать. Но я знаю своих. Это может стать – как это по-русски? – порог! За него не все могут пойти. А это, – показал глазами на пистолеты, – я убью один, два. Меня убьют. И все будут злы на Колу... – Сулль медленно, тяжело опираясь на стул, поднялся.

Шешелов не знал, что ему делать. Он много видел смертей на своем веку, но впервые, наверное, присутствовал на похоронах живого. И нельзя воспрепятствовать и осудить. Можно лишь поклониться.

И сказал вслух:

– Мы не можем возместить тот ущерб, который вы добровольно причинили себе ради Колы. Но если жизнь сведет нас еще когда-нибудь, – и опять не сгладил умышленно, давая понять, что норвежца ожидать может, – я обещаю вам заступничество свое и покровительство, какое только в моей власти.

Они стояли друг против друга. Норвежец еще молодой. В лучшей своей поре. Жаль, когда умирают такие. Но есть высшая справедливость. На алтаре должно быть лучшее. Иначе бог не поможет. И еще подумал, что сам старый стал. Незаметно годы идут. При встрече с таким вот понимаешь – твое время ушло.

– Есть один маленький просьба.

– Ваш покорный слуга. – И с готовностью поглядел в глаза Сулля.

– В каземат есть ссыльный. Я прошу, мне надо посмотреть. Как это? Увидаться...

— Зачем?

– Надо верить, он честный. Важно знать.

Не врет норвежанин, ему это важно вправду. Но дать свидание – нарушить порядок. Исправник тут же жалобу на шешеловское самоуправство пошлет в Архангельск. И сухо каждое слово сказал:

– Производится следствие. Оно разберется. Невиновного не осудят.

Младший из кузнецов вскочил, мял в руках шапку.

– Невиновный он, ваше благородие! Не мог он чужое взять!

Шешелов жестом остановил его. Подумал: «Норвежец, пожалуй, на верную смерть идет. А никто ведь не посылает. Ни Норвегия, ни Россия. И если даже удастся ему упредить норвежский грабеж в русской Коле, то разве это оценит кто-нибудь? Пусть при этом спасет он десятки и даже сотни жизней. Наградит его кто-то? Россия? Норвегия? Это нужно только его душе. А Шешелов боится жалобы исправника...» И решился:

– Хорошо. Но только в моем присутствии, – и повернулся к кузнецам-братьям. – А вас какая нужда привела?

Братья встали почтительно. И Герасимов вместо них сказал:

– Сулль Иваныч к ним сначала приехал. А потом все ко мне пришли. Подтвердить: уважаемый-де он человек, не пустослов.

— Спасибо, – сказал им Шешелов. – Спасибо, – и каждому подал руку.

Старший сказал смущенно:

– Не на чем, поди. Тоже и о себе хлопочем.

У Шешелова благодарно отдалось в душе. «И о себе хлопочем». Не отделил кузнец Шешелова от города. И еще раз наклонил голову.