Кольцо Фрейи
Шрифт:
Фру Асфрид подняла глаза к лицу Гунхильды, и той показалось, что на нее смотрят все ее бесчисленные предки – и те, кого она знала, и те, чьи имена растворились в могучем потоке времен.
***
Вечером за столом все домочадцы и гости Горма смотрели на Гунхильду с новым любопытством. То ли кто-то из участников знаменательной беседы проговорился, то ли стены женского покоя ради такого случая отрастили несколько пар ушей, но уже все знали, что Горм конунг посватал Гунхильду за Кнута и хочет получить в приданое Слиасторп, то есть власть над Южным Йотландом. И многие, веря,
На нее так и глазели бы весь вечер, если бы домочадцев и гостей не отвлекло забавное происшествие. Еще в начале ужина Гунхильда заметила, что в кучке бродяг, сидевших на земле у самого порога и терпеливо ждавших, пока кто-нибудь бросит им со стола обглоданную кость или черствую корку хлеба, появилась пара новых лиц. Одним из них был мужчина – он сразу бросался в глаза – уже немолодой, седой и морщинистый, но не сказать чтобы дряхлый, из тех, кому может быть или тридцать с чем-то, или пятьдесят, да он и сам, должно быть, хорошенько не знает. Растрепанные волосы и нечесаная борода были покрыты пегой сединой, придававшей ему еще более неряшливый вид, если это только возможно. Одет бродяга был в рубаху из многочисленных кусков шерсти разного цвета и вида, неровных и соединенных между собой самым причудливым образом; одни заплатки были пришиты на другие. Тощие ноги были обвиты длинными обмотками, тоже сшитыми из обрывков тканых полос разной ширины и цвета. Видимо, нищий подбирал сношенное тряпье, выброшенное другими, и вырезал из него куски поцелее. Рядом лежал посох, а на коленях он держал берестяную миску, дожидаясь подаяния.
Возле мужчины пристроилась девушка, судя по непокрытой голове; она сидела, обняв колени и спрятав в них лицо, так что с первого взгляда Гунхильда приняла ее за большую собаку. Но вот кто-то, проходя мимо, толкнул ее, и оказалось, что это человеческое существо: девушка подняла голову и, видимо, что-то бросила вслед прошедшему. Некрасивое бледное личико имело при этом самое сердитое выражение, обозначая готовность постоять за себя. Казалось, она больше привыкла драться с собаками, скалиться и рычать, как они. Возраст ее был тоже непонятен – может, четырнадцать, а может, все двадцать семь. Привлекали внимание темные волосы, немытые невесть сколько и спутанные. А худа она была настолько, что не верилось, будто она вообще что-то ела хоть раз в жизни.
Со смесью жалости и презрения Гунхильда рассматривала девушку – и в Слиасторпе, как во всяком состоятельно доме, немало бывало таких вот «гостей», которых никто не звал, но обычно им не отказывали в приеме, повинуясь старинному обычаю. Мать ее, христианка, учила, что с нищими в дом приходит сам Господь, Богоматерь или святые, поэтому нужно относиться к ним по-доброму; бабка Асфрид, наоборот, не любила бродяг, помня, сколько раз с ними являлись заразные хвори. Иной раз целые семьи, хутора и усадьбы платили жизнью за то, что принимали хворого бродягу. В Слиасторпе была даже поставлена за оградой двора особая баня для таких, чтобы они смыли с себя грязь и вшей прежде, чем войдут в хозяйский дом.
– У вас нет обыкновения заставлять
– Зачем Грим впустил эту дрянь! – возмутилась та, посмотрев туда, куда ей показывали. – Ему же приказано отгонять их собаками!
– Но раз уж они вошли, выгнать их теперь нельзя, – заметила Хлода. – Может, у вас в Слиасторпе другие порядки, а уж у нас если гость вошел, ему дают погреться и поесть!
– У нас тоже принимают гостя, кто бы он ни был! – возмутилась Гунхильда, ибо гостеприимство было первейшей добродетелью и честью любого человека, тем более знатного. – Но гостям не хуже от того, что им предложат сперва вымыться.
Она давно заметила, что Хлода пользуется всяким случаем, чтобы сказать ей колкость, но старалась не отвечать тем же. Если ей суждено стать королевой, Хлоде придется научиться молчать, а если Гунхильде не повезет и она станет такой же наложницей, то лучше не переводить неприязнь в открытую войну.
– Молчи, дура! – вместо нее бросила невестке Ингер. – Вот она станет королевой и пошлет тебя чистить котлы!
– Как бы ей самой не заняться этой работой! Когда женщина выходит замуж таким образом, от нее не приходится ждать добра! Скорее следует ждать, что она убьет своих детей и подаст их мясо мужу на стол, а потом убьет его и себя!
– Ты о себе говоришь? – в негодовании не сдержалась Гунхильда. – Ты ведь тоже вышла замуж таким же образом! Но насчет поужинать собственными детьми твоему мужу нечего бояться – не скоро еще он хотя бы увидит детей от тебя!
– Что, получила! – усмехнулась Ингер. – Так тебе и надо! Меньше будешь распускать свой злобный язык!
– Да что ты привязалась ко мне? – возмущалась Гунхильда. – Что я тебе сделала?
– Женщины, которые пялят глаза на чужих мужей, никогда не получат своего!
– Я пялю глаза на чужих мужей! – Гунхильде кровь бросилась в лицо от возмущения. – Ты сошла с ума! Соображаешь, что говоришь?
– Отстань от нее! – Ингер весьма ощутимо толкнула невестку в плечо, так что та покачнулась и ударилась спиной о стену. – Это Харальд пялит глаза на нее, и уж не она виновата, если он у своей жены не находит того, что ему нужно!
– А ну-ка прекратите! – повернувшись, строго одернула их Тюра. – Что за свару вы затеяли прямо за столом, при мужчинах и гостях! Как не стыдно!
Спорщицы замолчали и уселись прямо, с застывшими лицами глядя перед собой. Три сидящие в рядок знатные молодые девы, красивые, нарядные и с детства приученные с достоинством держать себя на людях, могли бы сойти за юных норн, однако в душе каждой кипели чувства возмущения и неприязни.
– Однако, конунг, и правда нехудо бы расспросить этих людей, откуда они и нет ли в тех краях какой повальной хвори, – заметила Тюра своему мужу. – Ты знаешь, это бывает, люди бегут от болезни, а она едет у них на плечах.
– Эй, ты! – крикнул Горм бродяге, и многие, услышав голос конунга, обернулись посмотреть, к кому он обращается. – Да, ты, человек-лоскут!
– Теперь вижу, что ты желаешь говорить со мной! – Так точно обозначенный бродяга поднялся на ноги и почтительно поклонился Горму. – Ты, конунг, умеешь с одного взгляда подметить самое главное во всяком человеке.
– Подойди поближе. Не совсем близко, а только чтобы я мог тебя слышать! – распорядился Горм, и бродяга прошел между помостов, на которых стояли столы, мимо пылающих очагов на земляном полу; сидящие за столами сторонились, чтобы не коснуться его лохмотьев.