Кольцо Либмана
Шрифт:
«Грелочки». Как еще нагрешил здесь мой отец во время войны? Может быть, по городу до сих пор ходят люди, встречавшие его тогда. Или даже знавшие? Внешне я всегда был очень на него похож. Чем старше я становлюсь, тем сильнее сходство. Мы, словно два близнеца, брошенные в барабан истории. Представьте себе, кто-нибудь вдруг меня узнает. Такое не исключается! Я начал нервно шарить во внутреннем кармане плаща в поисках солнечных очков и, едва нащупав, сразу же их надел. С тех пор на улице я их больше никогда не снимал.
Такого
— Это для гостей, — сказала Эва. — На случай, если вдруг придут гости.
Но в гости к нам никто не заходил, за все время нашего брака у нас не было ни одного гостя. Не считая моей матери, которая не позволяла ради себя трогать наш свадебный подарок.
Сейчас он тоже на чердаке. Когда в феврале мне пришлось перебраться в Бад-Отель, я все ценное отнес на чердак.
Праздничный обед по случаю приезда я не отсидел и до половины. Когда на следующий день наша группа, похохатывая и с глазами, все еще красными после выпитого накануне шампанского, перед экскурсией в Эрмитаж собралась внизу в холле, все стали настаивать, чтобы и я тоже ехал с ними. Одна тетка даже чуть не затащила меня в автобус.
— Нет, — отрезал я, поправляя на себе одежду, — у меня встреча.
— Ой, как интересно, — разочарованно протянула она.
Затем я напрасно прождал несколько часов на диванчике из карельской березы, не отрывая глаз от двери-вертушки.
«На следующий после приезда день, — в который раз читал я в брошюре „Петербургских сновидений“; потеряв терпение, я ее снова достал, — вас встретит одна из наших консультанток. У нее будут с собой альбомы, кроме того присущая ей широта опыта и взглядов облегчит вашу беседу и позволит обсудить предлагаемые возможности в спокойной обстановке за чашкой кофе».
«За чашкой кофе, — подумал я, беспокойно елозя подошвами ботинок по мраморному полу. — Кто из моих предприимчивых соотечественников за всем этим скрывается?»
Волей-неволей я снова отправился к Карелу Блоку: фотография Эвы не выходила у меня из головы. Но как он ни старался, ему больше не удавалось вызвать на экране ее изображение. Прибор упорно извещал о какой-то системной ошибке. Карел ничего не понимал.
— Когда у этой штуки было меньше памяти, — озадаченно повторял он, — такого никогда не случалось, никаких таких системных ошибок.
— Но я ведь не сумасшедший! — в отчаянии восклицал я. — Мы же видели фото Эвы? Видели или нет?
— Да-да, разумеется, — бормотал Карел, вставая и закрывая спиной птичью клетку. — Но, что поделаешь? Интернет пока еще нестабилен. Он все еще в стадии эволюции.
— Скотина этот Дарвин, — промолвил я.
И тогда Карел забронировал по компьютеру поездку. Несколько раз кликнул мышью, не глядя на меня, спросил:
— Либман, у тебя есть кредитная карточка?
Я
На второй день я увидел какого-то типа в матерчатом плаще и с трубкой в зубах, фланирующего возле стойки администрации. Немного подождав, я сам осторожно начал кружить неподалеку, и вдруг он хрипло и коротко спросил, словно речь шла о готовящемся преступлении: «Peterburg Dreams?» [11]
— Yes, — ответил я и сразу же попросил его перейти на немецкий, потому что мне так удобнее.
— Aber sehr gerne, [12] — ответил он с изящным поклоном и почти без акцента.
11
Петербургские сновидения (англ.).
12
С удовольствием (нем.).
Мужик оказался бывшим преподавателем древнегреческого в университете в какой-то отдаленной российской провинции, в названии города было столько взрывных и шипящих, что я его не запомнил. Помимо греческого он говорил еще и по-немецки, по-английски, по-турецки и даже чуточку по-баскски — на этом языке он писал стихи. «Когда-нибудь, — разглагольствовал он, — когда меня уже не будет на свете, человечество вновь вернется к своим истокам (к тихому озеру в горах), эти стихи найдут, и я стану всемирно знаменит». Своей будущей славе он радовался уже сейчас.
— Но что поделаешь, если кризис? — оправдывался он. — Соловья баснями не кормят. Вот так я и пришел в этот бизнес.
Сквозь дверь-вертушку я вышел вслед за ним на улицу. Под чернильно-синими небесами ветер рвал провода с телеграфных столбов и вихрем гнал вдоль гранитных тротуаров охапки желтых шуршащих листьев.
— Лидия Клавдина с больной спиной лежит в постели, — продолжал он таким тоном, словно я и сам должен был обо всем догадаться, — еще вчера я был в Красноярске с одним клиентом, любителем стройных девочек. Это город в глубинах Сибири, туда на самолете пять часов. Вы это можете себе представить? Пять часов! Так что, извините за опоздание.
С дымящейся трубкой в зубах он перешел через дорогу. Я последовал за ним. Штанины моих брюк трепало ветром, как створки палатки. На площадке для парковки за церковью он сделал жест, приглашая меня пожаловать в его кибитку. Все заднее сиденье было завалено пустыми стеклянными банками. Их были сотни, всех сортов и размеров.
— Завтра еду на дачу заготавливать грибы, — весело сообщил он, включая зажигание. — В прошлом году у меня одних только маринованных с чесноком моховиков было сорок килограммов. Вы это можете себе представить? Сорок килограммов! И за зиму они все ушли.