Кольцо Либмана
Шрифт:
Я прошел дальше. У окна, рамы которого были заклеены оберточной бумагой, стояли двое: толстяк в летнем костюме и тщедушный парнишка с рыжеватой растительностью на лице; они фотографировали друг друга, как влюбленная парочка. Вдруг толстяк перевел ласковый взор своих водянистых глаз на меня. Что нужно от меня этому сексуальному авантюристу?
Я спрятался за стеклянным шкафом с экспонатами, потер ладонями лицо и вдруг обнаружил в стеклянном саркофаге первого в своей жизни осетра. Это была белуга длиной не меньше трех метров. Сколько килограммов икры она выбросила, прежде чем в ее доисторические жабры вонзился нож? («Рыбе, запомни, Янтье, вспарывают жабры, а человеку горло»). Чуть подальше стояли колбы,
Я поднялся по лестнице на второй этаж, с каждым шагом камфорный дух все усиливался. В уставленном ящиками коридоре я увидел, как мужчина и женщина в медицинских халатах скрылись в некоем подобии алькова. Пройдя мимо двери, остававшейся неплотно закрытой, я заглянул внутрь и тут же невольно отпрянул на несколько шагов. Никогда не забыть мне того, что я увидел в щелку. В помещении, выложенном плитками и освещенном трепещущим светом неоновых трубок, эти двое извлекали из трупа животного внутренности. Эта работа явно доставляла им удовольствие. Туша лежала в стеклянной ванне, голова была прикрыта платком. Мужчина и женщина голыми руками доставали кишки, органы, ленточки свернувшейся крови. Что это было за животное? Я выронил чемоданчик. Доктора испуганно посмотрели на меня, на лицах у обоих выступил пот, словно я застиг их в момент извращенной любовной игры. Женщина стала приближаться ко мне, размахивая руками, фиолетовыми по локоть; что-то прокричав, она захлопнула ногой дверь прямо перед моим носом.
Я побежал, весь дрожа и делая на ходу из фляги последние глотки. Чтобы поскорее забыть ужасную сцену, я затянул памятную с детства песенку. Меня мучил один вопрос, не найдется ли в этом забытом Богом заведении — не найдется ли в этом заведении, Янтье, кафетерия, или какой-нибудь палатки, где можно было бы купить бутылочку? С этим вопросом я подошел к женщине с птичьей головой, дремавшей на стуле в следующем зале.
— Билет! — гаркнула тетка, протягивая ко мне лапу цвета медяка.
Я предъявил ей входной билет, она махнула рукой, дескать, можно проходить, и я очутился в зале, похожем на кафедральный собор. Со всех сторон меня окружали скелеты, собранные по принципу конструктора. Некоторые из них были высотой до потолка. Скелеты обезьян, зебр, бегемота, слона. Это какой-то гигантский склеп!
На ребре у мамонта висела табличка, на ней тушью было обозначено место находки, где-то в Сибири. Вот, значит, чем занимались те люди в выложенной плитками каморке! Освежевывали туши. А кто даст гарантию, что, при все возрастающей коммерциализации, сюда не доставляют контрабандой животных, тайно умерщвленных браконьерами? Омерзительно!
Я уже хотел было уйти, как вдруг увидел за бликующими стеклянными дверцами шкафа череп человека, на который наслаивалось отражение моей собственной физиономии цвета туалетного мыла. Я словно прирос к месту, на котором стоял.
— Hello tsar, [36] — произнес я вслух по-английски (привычка говорить на этом языке у меня тоже от отца). — How do you do? [37]
— Very well, [38] —
Я медленно обернулся, весь дрожа, как фортепьянная струна. Рядом со мной стоял тот самый сексуальный авантюрист. Он обнажил в улыбке кривые зубы.
— Я вас не испугал? — спросил он почему-то бабьим голосом. — Вам привет от Жан-Люка. — И бросил взгляд в сторону своего товарища с большим черным фотоаппаратом на шее, который стоял поодаль, как папараццо из голливудского фильма.
36
Привет, царь (англ.).
37
Как вы поживаете? (англ.)
38
Очень хорошо (англ.).
— Тэк-с, мистер, — деловым тоном продолжал он, — давайте сюда этот чемоданчик.
Он говорил по-английски с сильным акцентом, но не подмешивая в английские слова русских звуков. Нет, это был какой-то другой акцент: сербский, а может быть, польский?
— Кто вы? — спросил я.
— Это не имеет значения, — ответил он, — важно то, что… — он весь засиял от радости, — что вы сегодня в полвосьмого утра прибыли из Санкт-Петербурга в нашу прекрасную столицу. На поезде номер 2, на знаменитом экспрессе «Красная стрела». Пожалуйте сюда ваш чемоданчик.
Что за игру он со мной затеял? Бежать не имело смысла. Да и зачем? Если уж он знает Жан-Люка, тогда… Я и сам до смерти хотел избавиться от этого чемоданчика, чем скорее, тем лучше, но я должен был знать, кому я его отдаю.
— Кто вы? — снова спросил его я.
— Если уж вам так важно знать, — ответил он с усталым вздохом и смахнул со своего лацкана пушинку, — меня зовут Петр Петрович. Имя, конечно, не слишком оригинальное, но мои родители были бедные украинские крестьяне.
Он сказал, что договорился встретиться здесь со своим другом, бельгийцем Жан-Люком, но, по всей видимости что-то сорвалось. Говорить на эту тему ему больше не хотелось. В мире, дескать, и так все чересчур сложно.
— Ага, спасибо.
Я передал ему чемоданчик, с чувством облегчения, словно отделался от бомбы, потер руки, даже улыбнулся, и тут меня ослепила фотовспышка.
— На память потомкам, — и с этими словами толстяк вместе с его товарищем пошли от меня прочь по скрипучему полу склепа.
«Потомкам?» — удивился я и у себя на глазах бесследно растворился.
17
Сегодня утром Ира сказала: «Йоханнес, ты помнишь тот день — седьмое октября?» Конечно же, я его помнил, я помню все: мой первый школьный день, день, когда мой отец вернулся из здания под куполом в Хаарлеме, день, когда умерла моя бабушка и я впервые увидел папулю плачущим, день, когда он повесился на чердаке, день, когда я встретил Эву, день, когда я поступил на службу к попрошайкам Бринкманам, день, когда Мира… «Сегодня ровно месяц. Повод отпраздновать, как ты считаешь?».
Словно у меня есть еще, что праздновать! У меня остается всего пять, от силы шесть недель. Можно и не надеяться, что Эва отменит свой приговор. Характер у нее железобетонный. Если на среду на обед была запланирована рыба, то хоть расшибись, она жарила рыбу. Если нужно было купить для дома что-нибудь из мебели, какую-нибудь тумбочку или стульчик, все было заранее решено и подписано, мне оставалось лишь доставать кошелек, и горе мне, посмей я хоть что-нибудь возразить. Она меня сразу же обрывала: «Эдвард, пожалуйста, не вмешивайся».