Кольцо
Шрифт:
– О чём это вы? – растерянно спросил Кристофер.
– О твоём кольце, – пояснила учительница, вновь всматриваясь в него через лупу. – На нём изображён феникс.
Кристофер тоже посмотрел на выгравированную на перстне птицу:
– Больше похоже на какого-то странного голубя.
Мисс Чиппинг похлопала его по плечу:
– Думаю, ты скоро со мной согласишься. Феникс – это древний символ огня и возрождения.
Снаружи раздался глухой звон школьного колокола. Кристофер мысленно выругался: «Как же надоел этот звон – то сирена, то колокол по всякому поводу!»
– Возьми
Мальчик, наконец заинтересовавшись, улыбнулся ей и побежал в сторону одноклассников.
– Джинджер! – закричал он на бегу. – Я нашёл гладиаторское кольцо!
«А может, – подумала мисс Чиппинг, – я и не совсем безнадёжна как педагог».
Рождество в этот год явно не удалось. Мама, подкопив талоны на продовольствие, получила в мясной лавке у мистера Тиббинса пару бараньих голяшек и где-то раздобыла к ним овощей, смогла приготовить мятный горошек и картофельное пюре – любимую еду Кристофера. Но вот достать к ним масла не удалось, пришлось заменить его топлёным жиром, а это совсем не то. Про сухофрукты мама сказала, что их сейчас не купить ни за какие деньги, поэтому вместо обычного пудинга сделала морковный (Кристофер сказал ей, что получилось очень вкусно, но это была неправда). А утром в носке не оказалось привычного апельсина. Зато рядом обнаружились завёрнутый в мятую коричневую бумагу поношенный синий комбинезон, запасная батарейка для фонарика, несколько лучших пар папиных носков и кулёк с ячменными леденцами.
Они с мамой сидели на кухне возле плиты, пили чай и сосали леденцы, стараясь наслаждаться моментом. По радио выступил король с обращением к нации, а потом Вера Линн пела «Мы встретимся снова», и мама, вытирая посуду, ей подпевала.
Вечер Кристофер провёл в изучении взятой в библиотеке книжки по римской истории. Из неё он почерпнул кучу сведений о кровавых завоевательных походах и о том, как императоры постоянно друг друга убивали (что оказалось довольно занимательно), но вот про кольца с фениксами там ничего сказано не было.
«История – это просто набор каких-то баек. И половина из них довольно бессмысленна. Совершенно не ясно, чему верить.
История нам неподконтрольна, – заключил Кристофер. – Как огонь: он может охватить что угодно и творить всё что вздумается. Так же, как во сне, в книжках или на войне. Никогда не знаешь, что будет.
С точными науками, вроде математики, ты всегда понимаешь, в чём суть. Решение или верно, или ошибочно. Можно точно измерить вес, скорость или длину предмета. Можно разобрать механизм и посмотреть, как он работает. Всё это реальные вещи. Такие, как самолёты, кирпичи, здания или военные корабли.
Можно измерить время, для этого достаточно любых старых часов, и оно всегда будет одинаковым.
В часе шестьдесят минут.
В сутках двадцать четыре часа.
Месяцы.
Люди пытаются измерить историю, прикладывая к ней линейку времени, но тогда она превращается всего лишь в набор цифр. Придаток математики.
1066. 1666. 1914. 1940».
Он так и заснул, уткнувшись в книжку, со съехавшими на лоб очками. Этим вечером и несколько следующих дней воздушных налётов не было, и это было самым приятным. В городе царило умиротворение. Рождество праздновали даже люфтваффе, германские военно-воздушные силы. Но все понимали, что, чем ближе Новый год – тем ближе и начало новых бомбёжек, когда воздух вновь огласится воем падающих на город бомб, рёвом сирен и грохотом орудийных залпов.
– Нет, вы только взгляните на него! – восхищался Альберт, несколькими днями позже рассматривая Кристофера в новом комбинезоне. – А тебе очень идёт.
– Он точно такой же, как у мамы, – ответил мальчик. – Теперь мне только каски не хватает.
Поверх комбинезона на нём была лётная куртка и полосатый шарф, а руки от пронизывающего холода защищали рукавицы.
– Она говорит, что теперь я могу вместе с вами стоять на вахте. Хотя бы по паре часов.
– Может, и так, – кивнул Альберт. – Но пока у тебя нет каски, тебе придётся как всем сидеть в бомбоубежище под церковью Всех Святых. Мне совсем не хочется, чтобы ты получил по башке, и я бы потом оправдывался перед твоей мамой.
– Да мне надоело это убежище! Там скука смертная!
– А здесь тебе не парк развлечений, приятель.
Альберт и Кристофер стояли рядом на наблюдательной вышке и, прислушиваясь, всматривались в ночь. Альберт был очень худым – мама считала, что слишком худым – пожилым мужчиной с проседью в волосах и закрученными усами, которые он отказывался сбривать, невзирая на моду. В предыдущую войну он служил в артиллерии, и усы были единственным, что, как он считал, выдавало в нём артиллериста.
– А вы не жалеете, что вас не взяли на эту войну? – спросил Кристофер.
– Разве не взяли? – Брови Альберта удивлённо взметнулись вверх. – А что я тогда сейчас тут делаю?
– Я хотел сказать – не жалеете ли вы, что вы не на фронте?
– Вот уж нет, – покачал головой Альберт. – Я за свою жизнь уже навоевался. Лучше уж я буду бороться с огнём. Это не так отвратительно, как убивать людей.
Замолчав, они задумчиво смотрели на притихший город.
– Красиво, правда? – спросил Альберт. – Только посмотри, какое небо! Грядущее Царство – вот оно что. Такие-то небеса звёздные. Ты когда-нибудь думал, что над Лондоном может быть такое звёздное небо?
– А ведь звёзды там были и раньше, – кивнул Кристофер. – Мы просто не видели их, потому что в городе всегда было много огней.
– Да, затемнение – пожалуй, единственное, за что можно поблагодарить эту войну: теперь мы можем любоваться на звёздное небо.
– Интересно, как это всё выглядит с неба? – спросил Кристофер. – Здорово, наверное, лететь среди звёзд и смотреть вниз на Лондон.
– В мирное время, должно быть, так. Но если ты сидишь за штурвалом бомбардировщика, то это наверняка жутко до чёртиков.