Коллапсис
Шрифт:
– А знаешь что, Дэнни? Я знаю, зачем ты это сделал! Потому что ты – ненормальный! Шизанутый! Больной на голову! Потому что только психи могут спокойно вскрыть живое существо!
Два омута, две чёрные дыры, которые поглощали Дэниела, высасывали из него жизнь, как игла выкачивала кровь. Он смотрел в глаза брата и пытался заставить шевелиться присохший к нёбу язык.
– Ты ублюдок! Жаль, что немцы проиграли, они очень любят таких маленьких психов как ты. Они бы пришли и забрали тебя на опыты! Пришли бы в белых халатах, пока ты крепко спишь, увезли в свою лабораторию и ставили бы на тебе эксперименты! Я слышал, что они делают с
Горячий, истеричный смех ударил в лицо Дэнни хуже любой пощёчины – с привкусом чеснока от соуса на обед, от которого резало в глазах. Как заевший чёртик, выпрыгнувший из табакерки, он не умолкал. По внутренней стороне бедра стекала струйка тёплой мочи. И тогда от пережитого стыда и ужаса, найдя в себе силы и смелость, Дэниел толкнул брата. Тот качнулся как при сильном порыве ветра, но даже не сделал шагу назад, растопырив руки, как бы вопрошая: «Ты это серьёзно посмел сделать?». Хохот прекратился, точно его обрубили висящим в кабинете отца мачете, оставив огромную зияющую рану в виде безразличного, холодного лица брата, что без усилий заученным, скучающим жестом толкнул Дэнни в грудь обеими руками. Дэниел поскользнулся на мокрой плитке и накренился назад, образ брата перекрыла рябящая плёнка, которая заглушила все звуки кроме собственного сердца, бьющегося в груди, как птица в клетке, ощутившая на своих крыльях огонь.
Его поглотил шум. Шум тишины, исходящий откуда-то изнутри, из самой души. Он оглушил Дэниела. Ненавистный песок превратился в заполняющую лёгкие и желудок хлорированную воду. Больше Холвуд не сопротивлялся, оцепенение уступило место смирению, в котором он смотрел на рябое изображение по ту сторону водной глади. На стоящего над бассейном брата. Темнота окутала его – совсем как холодные чёрные глаза, олицетворяющий мрак, какой может таиться в глубинах человеческой неизведанной души. Под закрытыми веками играл разноцветный серпантин, совсем как конфетти из хлопушки. Но вместо её хлопка – хриплый, остервенелый визг. Так могут кричать матери над телом любимого чада.
Брат Дэниела не сразу услышал истошный вопль поскользнувшейся на плитке матери. Она упала на колени, впилась скрюченными пальцами в лицо и поползла к краю бассейна, где тонул её ребёнок.
– Вытащи его! Вытащи! Вытащи! – скандировала она, раздирая связки и бьющиеся о плитку ладони.
Оцепенение. Всё это время в длящийся из вечности миг брат простоял на месте так, будто упрямо ждал своего автобуса целый час, не желая отправляться иным путём. Простёршаяся картина происходила не с ним. Это просто фон кинофильма, мелькающие кадры мчащихся мимо машин, цвет и модели которых он не различал. Но крик матери и вцепившиеся в лодыжку пальцы отрезвили его, как если бы в него вонзили нож, через боль вернув в реальность.
Резко кинувшись вперёд, он и сам едва не поскользнулся, прокатившись по плитке, неуклюже свалился в бассейн, и вытащил ледяное тело брата, уронив рядом с вопящей, колотящей кулаками по коленям матерью. Несколько нажатий на грудь, как учили в лагере, вода выплёскивалась тонкой струйкой фонтанчика изо рта Холвуда, его перевернули на живот, хлопнув
– Ты, придурок, что, даже плавать не умеешь? – первое, что услышал Дэнни, очнувшись после поглотившего его мрака. Отхаркиваясь, он смотрел на разъярённого на самого себя брата, не желающего признавать своей вины.
Он спас его, взял на руки и унёс в дом, чтобы разогреть, закутать в плед, налить тёплого молока и отправить спать. Сон, после которого всё забудется. Так они надеялись. Но оказалось слишком поздно: страх от пережитой боли уже навечно поселился в его сердце, как паразит, нашедший уязвимое место, в котором он смог бы разрастить, заполнив собой никому не заметную трещину.
Мир превратился в калейдоскоп из страшных теней и ярких огней. Ночь и день сменялись друг за другом – так чередовалась жизнь Дэниела Холвуда. Годы шли, но страх плелся за ним в виде оставляемых следов, которые не мог смести ветер.
Первая паническая одышка произошла среди урока, когда Дэниел, громко хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, подорвался из-за парты и упал на четвереньки, пока добирался под удивлённо-напуганные взгляды до открытого окна, где прятался спасительный кислород. Врачи, как один упрямый голос, повторяли, что с Холвудом всё в порядке.
О чём не могла согласиться мать в очередную бессонную ночь – Дэниел не желал ложиться спать, заявив, что если уснёт, они придут за ним, люди в белых халатах, и заберут в свою лабораторию.
Миссис Холвуд с любовью сильной и нездоровой к своему чаду была уверена, что её ребёнок серьёзно болен, несмотря на благоприятные анализы и отсутствующие диагнозы в медицинской карте. Один знакомый психолог предложил поместить Дэниела в ванну и погрузить его в воду с головой, уверив, что корень проблем кроется в пережитом три года назад стрессе. Вместо психотерапии и окунающегося, как в крещении, сына под воду – разбитое зеркало над раковиной, сорванные сушилки и разбитые колени Дэниела, выбежавшего из воды, пытавшейся убить его, заполнив внутренности.
Мать, гладя сына по голове, уверяла, что он особенный – дитя оконченной войны. Но Дэнни переживал войну собственную: огромные иглы, вскрывающие его вены и кончики пальцев; страшные дородные женщины с закрытыми белыми масками лицами. Они заставляли глотать дохлую змею, которая хотела полечить его животик. Но Дэнни потерял сознание при втором рвотном позыве. Жуткие трубки проникали в его тело, как уверяла мать, для его же блага.
Как и внушала, что таблетки из её ласковых рук лечат его. Дэниел не знал, чем болен, но принимал каждую пилюлю, каждую микстуру или капли, с каждым днём чувствуя, как угасают силы в его маленьком, тщедушном тельце. Его сотрясало в рвотных судорогах, но миссис Холвуд винила во всём больной желудок.
Мать говорила, что у него простуда, настаивая выпить микстуру, но Дэнни не сотрясал мучительный кашель. Мать не разрешала подолгу гулять на улице, его могло продуть. Бассейн на заднем дворе бесследно исчез, словно дурное детское видение.
Окончательно замкнувшись в себе, Холвуд-младший предпочитал реальным друзьям, которые могли заразить его гриппом, друга воображаемого, всегда понимающего и поддерживающего. Дэниел слышал шёпот родителей, тревожно переговаривающихся о его состоянии – галлюцинация стала апогеем их игры в образцовую семью, у которой не могло быть проблем, тем более с детьми.