Колодезь
Шрифт:
— Какая она обетованная… — горько выдохнул Семён. — Может, прежде была изобильной, а теперь — сушь да жара. Где в оны лета рай земной благоухал, там сегодня пустыня, и где кипела молоком и мёдом земля обетованная — ныне камень. Истинный рай — у нас на Руси. Видел бы ты Волгу — это река! А засечные боры у нас какие! А пашни!… А сады!… У моего отца яблонный сад вдесятеро против Гефсиманского сада. Смоквы, правда, не растут, зато сморода и берсень… сладкие…
— Верю, — неожиданно согласился Меджмун. — Даже в этой малости Библия солгала.
— Не солгала!
— И всё же много невинной крови пролил бог. — Меджмун неожиданно наклонился, выбросив руку к коптилке, ловко схватил за опалённые крылышки зелёного богомола, прилетевшего на свет из внешней тьмы. Насекомое билось, разводя зазубренные лапки, но ничего не могло поделать. — Гляди, — Меджмун поднёс руку к свету. — Вот самая богоугодная из малых тварей. Дни и ночи проводит она в молитве, даже когда пожирает своих жертв. Тебе никогда не приходилось наблюдать это существо? Это злой хищник, среди своих собратьев он, должно быть, пользуется славой людоеда. Но именно ему господь даровал милость молиться.
— Что ты хочешь сказать? — недовольно произнёс Семён. — Ругать гонимую веру много доблести не нужно. Но я давно заметил, что, красиво пороча других, ни один из проповедников не умеет сказать мудрого слова в защиту своей веры. Что можешь сказать ты, порочащий даже не церковь, а самого бога? Или ты считаешь, что прав тот, кто велел людям знать, даже вопреки воле создателя?
— А разве это не так?
— Да, это не так. Я бы не согласился стать верблюдом, но порой мне кажется, что если бы я с самого начала родился рабочим скотом, то был бы счастливей, чем сейчас. К тому же ты забываешь, что Ветхий завет был открыт людям в древние времена, когда нравы были иными. Затем пришёл спаситель и дал Новый завет, исполненный любви и прощения.
— О, конечно! — закивал Меджмун. — Новый завет далеко не так кровав, как Ветхий. Евреев к тому времени слишком много били, и они возжелали мира. Но вспомни смоковницу…
— Какую?
— Ту, на которой Христос не нашёл плода. Невинное дерево было проклято и засохло. А ведь оно приносило урожай в прошлые годы и могло бы принести плод на будущие.
— Дорого яичко во Христов день.
— То есть ты считаешь, что дерево злоумышленно оказалось пустым?… Но это значит, что у него есть душа и воля. Не сочтут ли твои священники ересью подобные измышления? К тому же, не могу припомнить, когда Христос приехал в Иерусалим?
— Вербное воскресенье, — сказал Семён по-русски.
— Этого я не понимаю. Но мне кажется, вошествие в Иерусалим состоялось не то в феврале, не то в марте. Каких плодов взыскалось сыну божию в это время?
— Господь говорил притчами… Под смоковницей следует понимать бесплодного человека.
— Прекрасно, Шамон-ата! Ты учёней улема. Значит, если некая женщина состарилась и стала бесплодна, её следует закидать камнями? А что скажут на это её дети?
— Да нет же! Бесплодный — значит жестокосердный!
— Но ведь прежде смоковница приносила урожай.
— Дважды подаёт
— Ты хочешь сказать, что угождать следует лишь тому, кто обладает властью проклинать? Мне кажется, твой хозяин, который всё-таки не убивает тебя до смерти, когда ты падаешь после грудного перехода, добрее твоего бога, велевшего невинному дереву засохнуть.
— Есть разница между деревом и человеком.
— А как же притча?… Ведь под смоковницей следует понимать как раз человека, который не смог принести милостыни, поскольку в это время сам ничего не имел. А Христос любил получать милостыню. Недаром он никогда не имел дела с бедняками.
— Ложь! Всем ведомо, что Христос делил трапезу с мытарями и блудницами!
Меджмун тонко улыбнулся.
— Шамон-ата, покажи мне одного нищего сборщика налогов — и я уверую. Мытари и блудницы — люди презренные, но богатые. Это они делили трапезу с Христом, а не он с ними. Но ответь, почему господь бедняков ни разу не вошёл в дом золоторя или крючника, стаскивающего падаль в гнойные ямы? Ведь это тоже презренные люди. Может быть, оттого, что там его умастили бы не елеем, а чем-то иным?
Семён открыл рот, чтобы возразить, и промолчал, не найдя слова.
— Вот ты и умолк, — тихо произнёс Меджмун.
— Уйди, — отозвался Семён. — Я всего лишь бедняк с рабским обручем на шее, а прежде был безродным земледельцем. Но, даже будь я учёнейшим из мужей, твой хозяин переспорил бы меня. Один мой знакомый частенько повторял, что дьявол — ловкий богослов. Ты убедил меня лишь в одном: грех оскорблять божий образ. — Семён широко улыбнулся проповеднику, выцарапал из бороды жирную вошь и со звонким щелчком раздавил её на ногте.
После беседы со лжеапостолом Семён круто переменился. Выкроив час времени и два дирхема денег, сходил в баню и, как говаривала матушка, отмылся добела, одна рожа стала красна. Вшей, гнездившихся в складках одежды, изничтожил на солнцепёке, простучав швы как следует плоским камнем. А старую абу, свалянную из колючей верблюжьей шерсти, так и вовсе сжёг огнём вместе со всей нечистотой. Муса на такое самоуправство, конечно, разгневался и Семёна прибил, но делать нечего — разорился на покупку новой одежды, купив по дешёвке бурнус, который Семён таскал до самого последнего времени. На все хозяйские взрыки Семён постно отвечал:
— Господь человека по своему образу и подобию сотворил. Грешно божественный образ покаянием мучить. — А когда Муса привычно схватился за плётку, Семён с улыбкой прибавил: — Кто на человека руку поднял, тот образ бога оскорбил. Господень образ ударить — хуже чем на Каабу плюнуть.
Разумеется, после такого колотушек на долю Семёна досталось втрое против обычного, но Семён чувствовал, что сумел зацепить хозяина за живое. Теперь уже трудно было сказать, кто кого хуже уязвляет — ничтожный раб или всесильный хозяин. Во всяком случае, Муса понял, что смирить строптивца ему не удастся, забить Семёна можно, а сломить — нет.