Колодезь
Шрифт:
Скорей всего мулла не признал Семёна, которого видал мельком больше десяти лет назад, но самого случая, разумеется, забыть не мог. Мулла попятился, прикрываясь рукавом, следом попятились солдаты.
— Аида, хлопцы! — крикнул Семён и первым полез через узорчатые ворота.
Улема Семён догнал возле самых дворцовых стен, несильно стукнул кулаком в шею. Ходжа немедленно упал, постанывая, пополз к ногам страшного казака, ожидая жестокой гибели и не надеясь вымолить пощады. Семён сдёрнул с плешивой улемовой башки зелёный шёлк богатой чалмы, крикнул: «Не тебе, паршивец, верой кичиться!» —
— Ломай! — выкрикнул Семён, ударяя в яровчатые плахи дверей.
— Пусти, пособлю! — попище Иванище стал рядом, двумя руками вздел пудовую булаву и обрушил тяжкий удар по хрустнувшей дверной красе. После третьего удара дверь с грохотом обрушилась, и Семён вместе с другими казаками очутился в покоях бостанпаши. Казаки с радостными криками помчались по комнатам, срывая бархатные занавеси, запихивая в торбы серебряные светильники, кальяны с мундштуками тёмного индийского янтаря, всё, что можно снять с места и, унеся, превратить в червонцы. Но Семёна добыча не влекла, он искал старого обидчика. В одной из комнат углядел горбатого карлика, испуганно зарывшегося в подушки, ухватил его за ворот испанского камзола, выдернул на свет:
— Где паша?!
— Там! — пискнул карлик, отмахиваясь ручонками. — В дальние комнаты побежал, где слуги!…
Семён швырнул горбуна обратно в кучу подушек и поспешил дальше.
Управляющий летними дворцами везир Васаят-паша дрожал, закрывшись в одной из комнат на женской половине дома. Почему-то казалось, что сюда тати не ворвутся, хотя что их может остановить, неверных… закон не для них писан. Крики, грохот, шум несусветный всё ближе, Васаят хотел с испугу под подушки лезть, как за минуту до того прятался его шут, да не смог, не карлик всё-таки… Вот что-то грохнуло за дверью, и в проёме появилась страшная фигура, грязная, оборванная за месяцы бесприютного житья, но исполненная силы и злобного торжества. В дочерна загорелой руке тонко изгибается сабельная сталь.
— В-ва!… — застонал раб божий Васаят.
— Здравствуй, Василий Яныч, — недобро усмехаясь, проговорил разбойник. — Не ждал встретиться?
— Семён… — ошеломлённо пролепетал везир, — Сёмушка, не погуби…
В тёмном коридоре вновь что-то грохнуло, и в покои ворвался Игнашка Заворуй.
— Сёмка! — заорал он. — А я гадаю, куда ты подевался? Ба! Да никак ты самого бостан-пашу словил? Волоки его на струг, пусть выкуп платит, Токо смотри, меньше чем за сто червонцев не отпускай!
— Я заплачу… — заторопился Васаят. — Я больше заплачу, двести дам…
— Погоди, — прервал Семён. — Ну-ка, Игнат, вглядись в стервеца, узнаёшь?
Игнашка застыл, вытянув шею по-гусиному, а потом изумлённо протянул:
— Да никак это Васька Герасимов?! Ишь куда заполз, сукин кот! Ну, тогда с тебя все пятьсот золотых.
— Погоди, — вновь остановил приятеля Семён. — Мне ещё с него за старое спросить надо, и не только за то, что он нас татарам сдал, за ним долгий список тянется.
— Верно! — радостно возопил Заворуй. — Ну-ка, посторонись, я его счас рубану!
— Да
— Ну, валяй, — согласился покладистый Игнашка. — Только не долго проклажайся, а то хлопцы всё добро растащат, тебе не останется…
Игнат сорвал сo стены медную курильницу, осмотрел, плюнул презрительно и, бросив дешёвку на пол, канул в полутьме за дверью.
— Семён… — изнывал Васька, дрожа от смертного ужаса и не зная, как умолить злого казака. Хотел по отчеству обратиться, так ведь не знал отчества, зачем оно крепостному мужику? И Василий, одурев от страха, забормотал вовсе несусветное: — Семён-ага, Христа ради, Аллах акбар! Отпусти душу на покаяние!
— Душу, значит, на покаяние… — Семён улыбнулся, вспомнив отчего-то дьяка, допрашивавшего его в сыскной избе. — А скажи-ка ты мне, Васаят-паша, о чём ты прежде думал, когда душу свою шайтану прозакладывал? Когда я к тебе с просьбишкой приполз, где твоя душа была?
— Виноват, Сёмушка, спужался я тогда, думал, ты убивать меня пришёл.
— Это я сейчас тебя убивать пришёл, а тогда хотел о Дуняше спросить, не знаешь ли, что с ней сталось.
— Не знаю, Сёма, истинный Христос, не знаю!
— Брешешь. Я с Фархадом полугода не прошло как говорил. Ты Дуньку себе за долги забрал. Так-то. Истинный Христос всё видит и врать не велит.
— Неправда! — Василий трясущимися пальцами распустил кушак, скинул шальвары, заголив покалеченный срам. — Гляди, Сёма, что они со мной сотворили, ироды! Ну сам посуди, зачем мне твоя Дунька?
— Вот уж не знаю, — бросил Семён, брезгливо глянув на то, что осталось у Васьки промеж ног. — Верно, затем же, зачем ты Мусе про меня врал — мерзость свою потешить захотелось. Ты не боись, про Дуньку мне тоже всё известно, ты же себя безопасным считал и пакости свои на людях творил, не скрываясь.
Словно вспомнив о чём-то, перевёл взгляд на ждущую саблю.
— Сёмушка, — горестно стонал Васаят, — Христом богом…
— Какого тебе ещё Христа взыскалось? — недобро усмехнулся Семён. — Ты же бусурманскую веру нелицеприятно принял, молишься по пять раз на дню, видно, грех замаливаешь, что мечеть осквернил, обычай беста похерил. Э, да что с тобой говорить, нет такого закона, которого ты бы не преступил.
Семён медленно повёл в воздухе клинком, и бледный везир уже не заискивал в глаза Семёну, а так и стоял со спущенными портками, будучи немощен оторвать взгляда от пристального змеиного поблеска булата.
— Виноват, Сёмушка, бес попутал. Прости мой грех… Христос велел… до семижды семьдесят раз… а ты единожды прости, не губи душу… Я всё исправлю, назад окрещусь, в монахи подамся… Вай!…
— Назад окрестишься?… — зловеще пропел Семён. — А помнишь, что о таких, как ты, господь говорит?
— К-который?…
— А любой, Вася, любой, в какого люди веруют. — Клинок приблизился к горлу везир-паши, и тот дико скосил глаза, послушно следя за гипнотической искрой. — Воздается каждому по делам его… Примите же наказание за то, что вы не веровали… — Семён повёл саблю на отмах.