Коломна
Шрифт:
На вершине невысокого холма Рат остановился возле трех узловатых корявых сосен, переводя дух и осматриваясь, да заодно поджидая отставшего по пути напарника, взбиравшегося на пригорок уже из последних сил. Вечерело. Позади, за лесом, неторопливо садилось скрытое кучевыми, золотисто-алыми облаками солнце, впереди, километрах в двух, блестел пологий изгиб реки, близ которого виднелись какие-то полуразрушенные строения, тянувшиеся вдоль дороги к разрушенному остову моста. Мосты через Москву-реку – и прочие Оку, Коломенку, Истру – во время Последней Войны разрушили все… или почти все. Быть может, лишь в самой Москве что-то осталось, да и то вряд ли – даже шам этого точно не знал – не ведал. Пристально глядя в бинокль, Рат насчитал семь более-менее сохранившихся
– Прекрасный образчик позднего классицизма, – приложив окуляр к единственному глазу, непонятно пояснил Наг. – Белые колонны, фронтон, пилястры…
Ратибор недоверчиво прищурился:
– Это все – заклинания?
– Это – архитектура, друг мой. Всего лишь архитектура… которая когда-то была, – шам задумался, помолчал и – уже себе под нос – добавил: – Когда этот мир станет нашим, мы восстановим все.
– Архитектура, – негромко повторил юноша. – Удивительно, – облезлый вожак нео Ксарг тоже знал это слово.
Одноглазый, опуская бинокль, рассмеялся:
– Ничего удивительного. Я ж тебе говорил – нео не такие уж и дикари, они очень хорошо обучаемы. Было бы кому учить. Тем более, Ксарг, судя по всему, прожег себя в красном Поле Смерти – и получил не только выдающиеся физические способности, но и острый, совсем не дикарский, ум… Так мы заночуем здесь, на лугу?
– На лугу?
Рат задумался. К вечеру заметно похолодало, а ночью вполне могли грянуть и первые осенние заморозки. Ночевать в чистом поле не очень-то хотелось, ибо разводить там костер, даже очень небольшой, значило сообщать о себе всей округе. А спать без тепла, на голой, покрытой инеем, травке – весьма сомнительное удовольствие, без которого лучше бы обойтись, коли уж есть такая возможность. А возможность была – поселок казался необитаемым.
– Как твои способности, Наг? – юноша искоса посмотрел на шама.
– Пока никого там не ощущаю, – пошевелив глазными щупальцами, отозвался тот. – Но мы еще слишком далеко. А подобные селения я раньше видел, даже ночевал как-то – их тут полно.
– И что, все заброшены?
– Почти все. Но надо смотреть.
– Надо – так пошли, глянем!
Усмехнувшись, Рат повесил на шею бинокль и решительно свернул в поле.
Путники подобрались к заброшенному поселку с околицы, где оказалась еще одна дорога, на этот раз – железная. Правда, уже почти уничтоженная деятельными усилиями развязавших Последнюю Войну людей и дикой мутировавшей природы. Кое-где сохранившиеся рельсы проржавели до такой степени, что при первом же прикосновении рассыпались в прах, так что на месте железнодорожного полотна остались только шпалы, и то – далеко не все.
Припав к окулярам, Ратибор жадно шарил глазами по стоявшим уже так близко зданиям, старательно примечая любое движение, любую мелочь, что указывала бы на присутствие здесь каких-либо разумных существ – людей или мутантов. Разумность – означала враждебность, любой чужак рассматривался как враг. Неразумные – хищные деревья, лесное зверье и прочие твари – тоже были врагами.
– Никого здесь нет, – отряхнув от налипшей грязи колени, тихо сказал Наг. – Пусто. Я чувствую… то есть, как раз – не чувствую.
Рат усмехнулся:
– Того, на барже, ты тоже не чувствовал.
– Так у болотников почти нет мозгов. Да и железо кругом было.
– И все равно, лучше будет забраться во-он в тот крайний дом как можно более незаметно. Задача ясна? Тогда все. Идем.
Понравившийся Ратибору домишко выглядел похуже других: скособоченный, неказистый, со съехавшей на бок крышей из серого древнего материала – шифера, – куски которого валялись по всему двору. В доме, как и заверил шам, не оказалось ни единой живой души, как и во всем поселке, и в ближайшей округе. Вообще ни одного живого существа, если не считать росшего невдалеке плотоядного леса. Даже воробьи с воронами не летали, не щебетали, не каркали, лишь высоко-высоко в небе, распластав
Никого вокруг не было. И все же, Рата терзало какое-то смутное предчувствие, юноша словно чувствовал на себе чей-то пристальный и недобрый взгляд, будто кто-то наблюдал за беглецами от самого леса. Делиться своими сомнениями со спутником молодой человек не стал – слишком уж они были смутными, на уровне одних только ощущений, весьма слабых и исчезнувших сразу же, как только путники оказались в заброшенном доме.
От мебели давно осталась одна труха, лишь старинный комод в углу небольшой комнаты высился все так же непоколебимо, как двести и триста лет назад. Вытащенные и выброшенные ящики комода валялись тут же, некоторые – разбитые в щепки. Видать, когда-то давно кто-то заглянул сюда в надежде на поживу, да, ничего не отыскав, в ярости растоптал ящики сапогами… или порушил дубиною. От обоев на стенах уже давно ничего не осталось, зато оказалась вполне исправной большая беленая печь, которую беглецы и затопили, как только дождались темноты. На дрова пошли ящики комода, остатки стульев и… старинные книги, обнаруженные в соседней комнатушке с зияющим провалом в стене. Провал – это было хорошо, всегда неплохо иметь запасные пути к отступлению. Найденные книги в большинстве своем годились только в печку: сильно тронутые плесенью и грибком, распухшие, со слипшимися страницами, они не вызывали никакого желания взять их в руки даже ради праздного любопытства. Иногда, однако, попадались и редкие более-менее уцелевшие экземпляры в строгих тисненых переплетах, но без картинок: Лесков, Толстой, Бунин. Кто это такие, не ведали ни шам, ни Рат, лишь предполагали, что, наверное, умные люди, раз сочинили такие толстые книжки… читать которые было, увы, некогда – да и темнело быстро. Впрочем, парочку более-менее сохранившихся юноша прихватил – так, полистать – из любопытства.
Расположившись и растопив печь, беглецы устроили скудный ужин. Ратибор, искоса поглядывая в книжку, скромно довольствовался орехами и остатками браги, а вот его одноглазый спутник за обе щеки уплел вяленые уши, хозяйственно прихваченные им к качестве трофеев от дикарей нео. Вообще, как давно заметил Рат, новый дружок его отличался завидной всеядностью и неразборчивостью в пище. Шаму было все равно, кого есть, а людей – так даже предпочтительнее, поскольку какой-то там «метаболизм».
– Ты точно не будешь? – насытившись, одноглазый протянул приятелю надкушенное ухо. – Попробуй – вкусно!
– Тьфу! – Рат сплюнул и выругался. – Ты меня-то сонного не сожрешь, чудо?!
– Не сожру, – со спокойной серьезностью уверил шам. – Мы ведь друг другу нужны – забыл, что ли? Кстати, что ты в книге вычитал?
– А вот! – поднеся раскрытые страницы к дрожащему свету горевших в печи дров, Ратибор отозвался довольно охотно, правда, при этом спрятал ухмылку, и громко, с выражением, зачитал: «Эх, набил бы я тебе морду! Да только Заратустра не велит».
– Все бы тебе шуточки! – оскорбился шам. – Морду-то мне за что бить, а?
– А ни за что! Была бы морда…
Спать, естественно, решили по очереди. Кинули на пальцах жребий – первые полночи выпало шаму, вторые, самые трудные, Ратибору, тут же и завалившемуся на печку. Дрова давно уже догорели, лишь краснели угли, давая приятное тепло, что пришлось весьма кстати. Быстро наступившая ночь выдалась холодной, зеленовато-синей, с тускло мерцавшими звездами и медно-красной, словно разбухшей от крови, луною.
Ратибору приснилась Ясна. Взявшись за руки, они, нежась на солнышке, лежали на нежно-зеленом июньском лугу, тут и там покрытом цветочным разноцветьем. Розовый пахучий клевер, мохнатые одуванчики, желто-белые солнышки ромашки, синие васильки, колокольчики, фиалки (любимые цветы Ясны) – каких только здесь не росло! Девушка сплела венок из васильков и ромашек, надела на голову, и, обняв Рата, обдала жаром блестящих светло-карих глаз, больших, глубоких, как лесное озеро, с озорными золотистыми чертиками. Посмотрела прямо в глаза и негромко спросила: