Колония

Денисов Вадим Владимирович

Дум-дум-дум-дум!

Три четверки с корректировкой я положил в дальний лес — туда, где, по моему представлению, засели напавшие на патруль. Бронебойные будут протыкать любые стволы пачками, разбрасывая щепу по сторонам, противнику будет весело.

Щелк!

— «Тунгус», последняя хорошо легла, нужно ближе сто!

Эка-ножик, простой ты какой, товарищ революционный матрос. Ближе сто ему подавай. Зафиксируем. Я не торопился поднимать прицел — ствол прогревается, следующие снаряды и так чуть ближе падать будут.

Дум-дум-дум-дум! Дум-дум-дум-дум!

—

Разрывными теперь? — Я по губам прочитал слова Ленни, указывающей на новый барабан. — Нет, менять не будем, родная.

Начнешь менять боеприпас — там вообще другая баллистика попрет, опять надо будет пристреливаться, корректировать. Да и осколки как полетят, если вильну… Я очень боялся задеть нашего парня. Вместе с подругой мы быстро поменяли барабан, опять поставив бронебойку.

И еще пару средних очередей.

— «Тунгус», здорово! Зашевелились, не нравится им горячее! Еще и я добавил! — гордо сообщил патрульный, голос у Игната уже совсем другой: как же важно вовремя почувствовать поддержку товарищей.

— Я те добавлю, индеец! Спрячься и наблюдай!

Дум-дум-дум-дум! Щелк.

— «Кастет» в канале, почти прибыли… Командир, хорошо садишь, приятно посмотреть! Прекращай пальбу, мы начинаем работать, как понял, прием.

— Понял Костя, давайте там… жестко.

И тут же последовала реакция:

— Товарищ командор, бандиты драпают, тарантас свой толкают, испугались! — заорал в эфире Игнат. — Дядя Гоблин подходит, а я ППШ достал!

— Ну так и вломи им, раз достал.

Стрекотня далеких выстрелов пролетела над саванной.

И в наступившей после этого тишине, почти полной, наполненной лишь тихим шепотом слов, слышимых только произносившим их людям, словно барабан проспавшего двоечника из школьной рок-группы, диссонансом загремели частые звонкие удары. Хвостов в мастерской изо всех сил долбашил молотком по металлу, отчаянно торопясь оживить гадский багги.

— Юра, отца успокой по рации, он же там с ума сходит.

Я неловко слез с жесткого сиденья боевого поста, поморщился — плохо сидел, торопился. Присел пару раз, разгоняя по ногам кровь, вспомнил и окончательно сдернул с головы горячие противошумовые наушники.

Щелк.

— «Тринакрия», «Бендера», доклады дежурному, прием.

— Все спокойно, Дон Тео, по берегу до эвкалиптов чисто. В лесу никого не видно.

— У нас тоже ровно. — У папки голос уже почти спокойный. — «Зодиак» возвращается, уже видим их. На берегу никого.

По лестнице застучали тяжелые шаги, на крышу поднялся Эйнар, вопросительно глянул на меня. Из башенки вышел Вотяков, вяло махнул рукой Ленни — садись, мол, дежурная, продолжай службу нести.

— Ленни, я там все переговоры на громкую вывел. Отключай, а то сейчас всякие подробности пойдут, не нужно это.

Когда он подошел ко мне, я увидел, как у Юрки подрагивали руки.

— Чисто на телекамерах, — доложил он, быстро растирая виски. — По ходу, Федя, только оттуда и полезли. Дикий случай.

Я молча кивнул: ну да, ну да, дикий.

И

вдруг прочитал свои же мысли, очень и очень мне не понравившиеся. Что бы я чувствовал после всего случившегося, окажись вновь обыкновенным вольным Спасателем? Тоску и растерянность, неизбежное чувство утраты, сострадание родным и близким — к Алику Хагауджеву все привыкли, сроднились — смелый, веселый и уверенный в себе мужик крепко вжился в Колонию, встроился в коллектив. Правильные чувства я бы испытывал, короче.

Но теперь из головы, замещая нормальные человеческие эмоции, лезло и нечто иное, неуместное: «Вот ведь не вовремя как — теперь надо устраивать похороны, произносить целые речи и отдельные правильные слова, выдерживать старые ритуалы и придумывать новые, искать хорошее место для кладбища, озадачивать людей и контролировать выполнение». Из головы лез бездушный и циничный Начальник — гротескное существо со специфичными взглядами и подходами, в которых подобные вещи называются «неприятными» и банально мешают производственному или боевому процессу. Отвлекают они от дел, тормозят!

И эта новая командирская ноша, в которой почти нет места пусть даже страшному частному, нет места полноценному переживанию за каждого отдельного человека, вверенного тебе судьбой и долгом, а есть лишь расчетливая показуха, настолько поразила меня, что я замер, застыл на месте, пытаясь рывком прервать паскудный процесс.

Если так и дальше пойдет, то через какое-то время я перестану запоминать имена и лица.

Останется лишь Задача, План, Процесс. Или же это неизбежная подстежка к должности и статусу? Но тогда где здесь предел оптики? Где он у Сотникова, что он еще видит, а чего уже нет, — где граница той видимости? Когда, в какой момент еще невеликий начальничек начинает строить свое особое пространство в некоем пузыре, внутри которого он оказывается совершенно неуязвимым для чувств и эмоций?

И тогда все чувства подчиняются Главной Задаче, остается лишь привычно отработанная этика фрагмента.

— Мужики, я багги почти починил!

— Ну а че тогда кричишь, — невесело кинул я вниз.

— Так ведь почти все уже… Чуть-чуть осталось.

Виноватому Даниле шибко хотелось сделать хоть что-то контекстное, молодец мужик.

— «Гоблин» — «Форту»!

— Слушаю тебя.

— Ленчик, ты? Значтак… Короче, эти перпейдоры нам «бывайте, на» сказали, обломись, свиданка в мае. Никого мы с Кастетом не выстегнули, просквозили, черти.

Интересно, как Zicke его понимает? А ведь и Катрин вполне понимает Сомова, когда тот в бою окончательно переходит на жуткий сленг. Да что там в бою! Гоблин не то что в нормальном, он даже в околонаучном разговоре легко может переобуться, совершенно неожиданно для собеседника завернув аргумент в нечто из стилистики: «Не читал Бальзака — по хлебалу на-ка!» Любо-дорого было послушать, как они в донжоне с профессором спорили! Тут русскому-то человеку, носителю языка и знатоку среды, специально учиться нужно, а они понимают… Иностранцы. Загадка.