Колумб

Гурьян Ольга Марковна

— Нет! — закричала Фелипа и бросила ложку с такой силой, что похлёбка расплескалась по столу. — Не понимаю, почему его закрыли и опять не откроют? В монастыре, где я воспитывалась, были индийские пряности и перец. Когда мы заготовляли солонину впрок, мы клали туда этот перец и пряности, и мясо не портилось и очень хорошо пахло.

— У меня солонина всегда протухает, сколько бы я её ни солила, — пожаловалась жена Корреа. — Я бы тоже хотела немножко этого перца.

— Ты, Фелипа, сама пошла бы драться с турками, — сказал Корреа и засмеялся. — Они бы живо тебя испугались

и удрали. Вот и был бы путь открыт. А ты, моя хозяюшка, потерпи немного — будет тебе и перец, и пряности, и шёлковое покрывало к празднику. Потому что наши португальские капитаны, быть может, найдут перец в Гвинее, а если этого не случится, то, может статься, они обогнут Африку и откроют новый путь в Индию.

— Едва ли это будет скоро, — задумчиво сказал Колумб. — Португальцы так обрадовались золоту и жемчугам на африканском побережье, что теперь их не скоро подвинешь на новые открытия.

— Не тебе судить наших капитанов, — прервал его Корреа. — Они правы, что не пускаются в сомнительное море Тьмы, когда южный путь дал португальцам такое богатство в золоте, слоновой кости и чёрных рабах. И чем мечтать об индийском перце и есть чужой хлеб, лучше нанялся бы ты на какой-нибудь корабль и заработал бы свой кусок хлеба. И поверь, показался бы он тебе вкусным, даже если бы пришлось его мокать в ненаперченную похлёбку.

— Я не стану спорить с тобой, — ответил Колумб, — тебе этого не понять. Но, будь у меня карта и корабль, я уплыл бы на поиски Индии.

Ему ответил громовый хохот.

— Да та не сумеешь и сесть на этот корабль! — кричал Корреа.

— Нет, — кричала Фелипа, — вы послушайте, что ему взбрело в голову!

Тогда Колумб тоже закричал:

— Замолчите, вы! — бросил на стол недоеденный кусок хлеба и ушёл к себе — зарыться в книги, читать об этой прекрасной Индии, о серебряных стенах и золотых башнях, о перце, алоэ и жемчугах.

И в этот вечер он, внезапно решившись, на самой лучшей своей латыни написал письмо Тосканелли и попросил его прислать карту и описание, подобные тем, которые были посланы португальскому королю.

Письмо вскоре было отправлено с кораблём, шедшим в Италию, и Колумб стал ждать ответа.

Весной Фелипа родила мальчика и назвала его Диего.

Колумб стал реже уходить к себе. Он часами сидел, качая колыбельку ребёнка, баюкал его и научился пеленать.

Однажды Фелипа злобно крикнула:

— Радуйся! Подрастёт — будет такой же нищий бездельник, как его отец.

— Никогда этого не будет, — ответил Колумб. Он пошёл к Корреа и попросил устроить его на корабль.

Корреа обрадовался, что Колумб наконец-то образумился.

Первый приставший к Порто-Санто корабль шёл в Англию, Корреа сам поговорил с капитаном, усердно просил его, и Колумба взяли на корабль. Обязанности его были неопределённы. Он ехал не то писцом, не то помощником, не то пассажиром, не то учеником. Но, когда Корреа увидел, как неловко Колумб движется по палубе, он мрачно подумал, что, наверно, с первым попавшимся встречным кораблём снова пришлют ему на хлеба этого неудачника.

Эти ожидания не оправдались.

Проходил

месяц за месяцем, у Диего уже прорезались зубки, и ясно было, что он будет такой же рыжий и горбоносый, как его отец, а, Колумб всё ещё не возвращался. Видно, всё ещё плавал; если только не выбросили его за борт за его грубость или, за полной непригодностью, не высадили в каком-нибудь порту без денег и без возможности вернуться.

Глава третья

О том, как он плавал на север и на юг

Но Колумб вернулся. Он почти ловко выпрыгнул на берег. Он привёз с собой несколько золотых монет. Он схватил Диего и поднимал его и повёртывал, не мог наглядеться. Он отдал все деньги мальчику, а тот рассыпал их по полу и стал играть в волчки. Монеты закружились и засверкали, Фелипа бросилась их подбирать, Диего заплакал.

К вечеру все помирились, и Колумб начал рассказывать о своём плаванье. Он говорил — его нельзя было прервать, — он говорил не останавливаясь, не замечая, что Фелипа пожимает плечами, Корреа смеётся, а его жена дремлет.

Он рассказывал, что уплыл далеко к северу, за Англию, побывал на острове Тайль, который древний географ Птоломей называл Фулой. Там день равен ночи, и они длятся по полугоду, и солнце всходит раз в году и раз в году закатывается. Но он был там, когда солнце светило без отдыха и ночи были белые. И он видел там фонтаны кипящей воды, столбы горячего пара, вулканы, вырывающиеся из земли. Он видел там, как морской прилив подымался и опускался на двадцать шесть сажен и шёл на берег стеной, такой высокой, что закрывал небо, а когда вода отступала, то море разверзалось бездной. И лежит этот остров под семьдесят третьей параллелью, а не под шестьдесят третьей, как говорят иные.

— Как же это тебе удалось определить широту точнее, чем говорят иные? — насмешливо спросил Корреа.

Но, увлечённый своими рассказами, Колумб не заметил насмешки.

— Другие вычисляли её путём наблюдения высоты Полярной звезды либо посредством таблиц солнечного склонения. На корабле была астролябия — прибор для измерения углов. Ею не пользовались, не доверяя новшеству. Я делал наблюдения с её помощью.

— Какой же ты учёный, — сказал Корреа. — Может, ты мне ещё объяснишь, учёный человек, как ты попал на этот Тайль, когда корабль дальше Англии не заходил?

Колумб ответил нетерпеливо и надменно:

— Пока корабль занимался торговлей в Бристоле, я отправился в плаванье на бристольском корабле с целью получить сведения по морскому делу.

— И много ты их получил?

— Как видишь, я исправил ошибку в географических картах, наблюдал явления природы и собрал сведения о землях, лежащих на запад и на северо-запад. Там должен быть остров, открытый Эриком Красным и названный им «Зелёной землёй» — Гренландией. Быть может, эта земля связана с Катаем, который лежит севернее Индии, в более высоких широтах. И, будь у меня свой корабль, я несомненно попытался бы доплыть до этой Гренландии и, быть может, открыл бы северный путь в Индию.