Коляска
Шрифт:
— Я верну ее, — сказал он и возненавидел себя, и знал, что не может этого сделать. Еще нет. — Но сначала хочу посмотреть, смогу ли починить тент. Завтра достаточно скоро для тебя? — Он не хотел придавать последним словам для тебя горький оттенок, но в них было что-то, какой-то подтекст, что заставило ее взглянуть на него с несчастьем.
Она опустила голову, поводила носком одной лодочки туда-сюда по полу, и он знал, что она обдумывает ответ. Она украдкой взглянула на него сквозь завитки волос.
— Уилли, с тобой все в порядке? — спросила она. —
— Насчет чего? — спросил он. Она отвела взгляд, но не раньше, чем он увидел вспышку боли в ее глазах.
— Просто, — сказала она, — может, ты можешь хотя бы убрать ее обратно в сарай? Не оставляй на крыльце. Я боюсь, она привлечет животных.
Она оставила свою бутылку пива наполовину выпитой у раковины. Он допил свою. Потом допил ее.
двенадцать
Он был уже под тремя пивами, когда откатил коляску в сарай. К тому времени ветер усиливался, такой теплый, влажный ветер, что бежит впереди летней грозы, подталкивая его в спину и торопя. За домом, за краем скошенного газона, высокая трава гнулась и колыхалась, словно шерсть животного.
Он поставил коляску в вычищенное, почти пустое внутреннее пространство сарая. Немногие оставшиеся предметы — тяпка, грабли, несколько пластиковых контейнеров с средством от сорняков — были аккуратно расставлены вдоль стен. Свет, проникавший сквозь грязное стекло, мерцал и менялся. Тени боролись друг с другом на полу и стенах.
Он был близок к чему-то, гулял с чем-то драгоценным, жизненно важным и извивающимся от жизни, и мир хотел отнять это у него, как отнял прошлого, и Уилли хотел начать пинать стены сарая, пока тот не рухнул на него.
Когда он запер дверь за собой и направился обратно к дому, он был расстроен и полон отчаянных идей. Планы спрятать коляску глубоко в лесу приходили и уходили. Он сделал лишь несколько шагов, когда услышал одинокий, завывающий крик, звук, который пронзил его насквозь.
— Мы все уладим, малыш, — пообещал он тому, что было в сарае, хотя было возможно — едва ли — что крик был ветром, свистящим под карнизами сарая. — Я не позволю им отнять тебя у меня. Можешь на это рассчитывать.
Он был на полпути через двор, когда услышал хлопок выстрела, споткнулся и оглянулся. Нет, не выстрел — дверь сарая, раскачивающаяся на сильных порывах. Он забыл задвинуть засов.
Возвращаться и исправлять казалось слишком большим трудом. Дверь хлопнула снова, когда он скользнул в дом, словно кто-то выстрелил еще раз из .44.
тринадцать
Он доел вторую половину итальянского сэндвича и работал над шестым пивом, когда Марианна спросила его, не хочет ли он ужинать. К тому времени он перебрался в свое кресло в гостиной и положил ноутбук на колени. Он сказал, что уже поел, а потом делал вид, что не видит, как она на него смотрит. Он сказал, что ему нужно наверстать работу. Это было почти правдой. У него была презентация в пятницу, нужно было набросать концепции, но он был слишком рассеян, чтобы начать. Однако первые пять пив помогли смазать
Пушка снова выстрелила на заднем дворе. Он делал вид, что не видит ее, но видел, и фыркнул, когда увидел, как она вздрогнула.
— Что это, черт возьми?
— Ты, наверное, забыл задвинуть засов на двери сарая, — сказал он ей. — После того как закончил его вычищать.
Она стояла в дверном проеме кухни, смотря на него еще некоторое время. Наконец, она повернулась и ушла обратно на кухню. Шквал насмешливо завыл в дымоходе.
В гостиной стемнело. Он не включил свет. Пушка выстрелила еще три раза, словно палач медленно проходил по списку приговоренных.
— Я, пожалуй, пойду спать, — сказала она откуда-то из комнаты. Свет был выключен, и она была немногим больше, чем стройная чернота на фоне более бледной черноты первого этажа.
— Мне лучше попытаться доделать это, — сказал он.
— Все шестиpack'овое?
— Что?
— Неважно, — сказала она. Она постояла у подножия лестницы некоторое время. Он смотрел на компьютер, не видя, что на экране, и ненавидел ее за то, что она пытается отнять у него коляску. Мне позволено иметь это , хотел он сказать ей. Мне позволено иметь эту одну невозможную вещь .
Пушка выстрелила еще раз и подтолкнула ее к движению. Он услышал ее легкие шаги на лестнице. Дверь спальни щелкнула.
Через некоторое время его телефон пискнул от SMS. Он взглянул, увидел, что это от нее, не стал читать, не хотел никакой драмы. Он хотел делать свою работу, работу, которая оплачивала этот дом, работу, которая оплачивала эту жизнь, работу, которую он делал без жалоб, пока она утопала в своих чувствах, в своем горе. У нее была эмоциональная жизнь. У него была работа. Таков был договор. По крайней мере, так было до тех пор, пока он не услышал ребенка, гуляющего в коляске.
Он гадал, насколько близка гроза. Марианна будет ненавидеть спать одной, пока ветер ревет и срывает черепицу с крыши. Эта мысль доставила ему удовольствие. Он чувствовал, что она заслужила себе одинокую ночь, крадучись за его спиной, пытаясь тайком избавиться от коляски. Он встал, чтобы плеснуть Bombay Sapphire, и задел дверной косяк бедром на пути на кухню. Он шел неуверенно, но чувствовал себя хорошо. Злость ощущалась хорошо. Он редко позволял себе свою злость. Это была еще одна вещь, которую он любил в своих прогулках по дорожке для верховой езды. Там он мог быть настолько зол, насколько хотел, и это никогда не чувствовалось неправильным.
Ветер завывал. Подсветка под кухонными шкафами мигнула, погасла, снова зажглась. Он гадал, не пропал ли у него Wi-Fi. Он плеснул немного джина в стакан, налил сверху тоника и вразвалку, с расслабленными суставами, прошелся обратно в гостиную. Он сел с ноутбуком. Ага. Нет интернета. Ему было неспокойно, он решил посмотреть на ее сообщение, которому теперь было два часа.
Что бы ты ни переживал — если ты зол на меня за потерю ребенка, если ты несчастлив в нашем браке — я хочу пройти через это с тобой. Ты кажешься таким несчастным. Позволь мне помочь.