Колыбель
Шрифт:
Денис встал и, шаркая галошами и перехватывая поручни, побрел к выходу.
— Параша, душа моя, все мне рассказала. Подученная мною, все запомнила и не препятствовала твоим отцовским — кстати, таким идиотским — потугам. Таскать его неотрывно на руках — все равно что ладошкой ловить солнечного зайчика. Накрыл, а его там нет.
— Ты что, видел?
— Я вел бы себя так же глупо.
— Скажи, чтобы меня выпустили.
Инженер покачал головой:
— Если бы я был плохой человек, я бы выполнил твою просьбу. Но ты отсюда не дойдешь до дому.
— Я
— Да я тоже уж все выяснил, что хотел.
Оба довольно долго держали слово и молча тряслись в морозной трубе, глядя в разные стороны. Инженер смотрел в согбенную, жалкую спину поверженного соперника, торжество в глазах его уже не посверкивало. Он даже закрыл глаза. Сознание его скользило по ноющей ноте троллейбусного усилия.
— Стой! — крикнул он, не открывая глаз. Можно было бы восхититься, как он рассмотрел нужное место в вечереющем городе сквозь захлопнутые веки и замороженные стекла. — Тебе выходить, Денис.
Не с первого раза и через большое усилие створки разошлись. Денис тоже не с первого раза встал на слабые ноги, медленно, держась за поручень обеими руками, нащупал землю, вывалился, покачнулся, устоял. И пошел, не глядя по сторонам.
Инженер вскочил вдруг и бросился за ним:
— Стой!
Денис и не думал останавливаться, но догнать его было легко.
— Погоди. — В руках у дяди Саши был какой–то сверток, он попытался засунуть его в карман фуфайки.
Хозяин кармана сопротивлялся изо всех сил, но недостаточно сильно. Пакет так прочно въехал в карман, что и не вырвешь, не отбросишь оскорбленным жестом.
— Последний вопрос. Осенило! Это важно. Не только для меня. Да стой ты! Кто они были — погибшие возле верфи? Что ты им… Как ты их заставил… Что ты им пообещал?
Денис упал ничком в сугроб и негромко завыл, требуя, чтобы его оставили в покое. Ему ничего не надо, оставьте в покое, оставьте!
10
Кабинет Иннокентия Михайловича был маленький, но теплый, чистый, а значит — уютный. Настольная лампа, на особой подставке цветок в горшке. Этажерка с книгами, и книги все не справочники, а явно что–то высокохудожественное, с золотыми буквами на корешках. Читают же люди. Да и вообще появлялась мысль, что и в этом холодном аду можно устроиться.
— Жаль, только жить в эту пору прекрасную… — со смешком произнес Денис.
— Что? — переспросил хозяин кабинета, он пребывал в сосредоточенной задумчивости после высказанной гостем просьбы, и внезапная цитата сбила его с мысли.
— Нет–нет, — виновато улыбнулся Денис.
— Вот–вот, — сказал доктор, — мне тоже хочется сказать «нет–нет».
— Не говорите.
Иннокентий Михайлович сел за стол, протянул руку к вяло растущему, но все же вполне живому кустику, потеребил средним и безымянным пальцами вытянувшуюся в его сторону веточку: пообщался.
— Что скажете?
— Скажу вот что. В этом деле два невыносимых обстоятельства. Первое: я теоретически не противник эвтаназии, но практически, как сейчас
— Я легко опровергну оба ваши довода, гражданин доктор. Теоретическая готовность — она важнее, практика — дело привычки. Надо же когда–то начинать. Морально вы созрели, психологически — дозреете. А Женя… Я ведь наблюдательный. Она вам очень понравилась, у вас даже руки дрожали, когда вы ей вводили иглу.
— У нее очень тонкие вены.
— Врете. И главное — даже не пробуйте истолковать мое поведение как особо злостное сутенерство, под видом заботы о родном человеке. Это именно забота и есть. Я как представлю, что ей одной вековать с больным стариком, в этом заснеженном… На панель, что ли, идти? Где тут у вас панель?
— Я при всем желании не могу встать на вашу точку зрения.
— А я вас и не пущу. От вас требуется посмотреть на все объективно. И согласиться, что в моем плане все продумано и передумать по–другому, как ни верти и морду ни вороти, не получится.
Иннокентий Михайлович снова попробовал посоветоваться с представителем флоры.
— И как вы себе это представляете? Я над трупом только что отошедшего мужа начинаю подбивать клинья?..
— Это меня не касается, от подробностей прошу меня избавить. Дайте мне две таблетки, и все. Есть же такие — у вас, я уверен, должны быть.
Врач посмотрел на Дениса с неожиданно проснувшимся профессиональным выражением:
— Две?
Денис удовлетворенно захмыкал.
— Вот видите, я был прав. Вам она уже дорога. Не надо меня подозревать в плохом. Я не собственник, я не заберу ее с собой, как вы — стыдно, доктор! — подумали. Что я, скиф какой–нибудь? Перед самым отплытием я отошлю ее из дома. Вы можете стоять под дверью. Даже вот что: вы будете стоять под дверью, я ее выпущу, и только тогда вы мне дадите таблетки.
Самый верный способ втянуть человека в немыслимое дело — это заставить его делать мелкие, постепенные шаги, представляющиеся вполне осмысленными.
— Что вас еще смущает, доктор?
— Для человека, которому осталось жить в любом случае несколько недель, вы как–то очень уж деловиты и бодры. Такое впечатление, что вы на курорт собираетесь, а не…
— Как знать, как знать… Может, и на курорт.
— Вы прямо–таки излучаете оптимизм.
— А что, я закрыл все свои долги здесь, улетаю налегке.
— Подмывает, знаете, к вам присоединиться.
— А что, давайте. Впрочем, что вы, нет, конечно. Женя–то остается здесь. Кто о ней позаботится? Я только–только нашел ей тихую гавань. Поверьте, она очень хороший человек. Заслуживала большего в этой жизни, а я ей судьбу–то поковеркал. Ладно, хватит исповедей, давайте ваши таблетки.
Доктор улыбнулся:
— Нет уж.
— Что значит «нет уж»?
— Как договаривались. Только когда она выйдет из квартиры.
— Что ж…
— Да, товарищ самоубийца, зачем вам две таблетки? Одной более чем достаточно.