Колыбель
Шрифт:
— Отчаяние?
— А вам исследовательский пыл заменяет нервную систему?
— Нет. — Товарищ инженер переходил ладонями с одного выступа на другой, как будто читал текст, предназначенный для слепого.
Господин аниматор с трудом сдерживал раздражение.
— Может, уже скажете — что там внутри? В известняке.
— А почему ты решил, что там что–то есть?
— Да идите вы!..
2
— Как хотите, дядя Саша, что–то с ними не так.
— Что именно?
— Да все! — В
— Люди как люди, — как всегда, чуть флегматично и немного замедленно ответил товарищ инженер, характерным движением поглаживая вертикальные морщины на впалых щеках.
— А я чувствую — что–то не так. Какие–то они вроде как искусственные. В детстве мне казалось, что люди, которых я встречаю на улице, только для того и существуют, чтобы попасться мне навстречу, а когда заворачивают за угол, пропадают с моих глаз, тут же замирают и стоят как деревья. Смазка для глаз.
Они лежали в «своей» хижине, которую им неизвестно кто выделил, между ними располагалось на глиняном полу всегдашнее блюдо с угощением, которое неизвестно кто санкционировал.
— Я видел, как испражняется в кустах один здоровенный абориген — они функционируют, даже когда они не на глазах у нас. От них пахнет. И я видел, как женщины моются в ручье, то есть знают, что надо мыться.
— Мы вместе видели, дядя Саша. Я видел больше, вы быстро отвернулись.
— Я успел увидеть все, что мне было нужно.
— Мои интересы интереснее и дальше простираются.
— Только не надо пошлятинки.
— Не понимаю, о чем вы.
— Понимаешь. Они ведут себя как обычные люди.
— Ну какие обычные, какие, блин, обычные! Дикари так себя не ведут, дядя Саша.
— Можно подумать, ты регулярно попадаешь к дикарям. Твое мнение основано на читанных в детстве книжках, на «зачем аборигены съели Кука?» да еще на фольклорных ансамблях, что сидят на берегу в здешних отелях, ожидая, когда появится катер с туристами. Эти не похожи ни на книжных дикарей, ни на отельных, вот ты и нервничаешь.
— Вы хотите сказать, что вам тут ничего не кажется странным?! Здесь, кажется, нет ни змей, ни ядовитых пауков, отдельные комары, пара мошек. Цикады.
— К тому же мы здесь недолго, может оказаться, что какая–нибудь гадость еще найдется.
— Сам этот островок гадость!
— А потом, тут неподалеку есть острова с таким же здоровым климатом, я бывал. И ты бывал.
— Ну да, вы все про Бали. Бали, Убуд. У нас тут какая–то Убудь. Мы прибудь на Убудь. Какая барыня ни будь…
— Денис, я просил!
— Ладно–ладно. Хотя материться хочется непрерывно. Просто непрерывно хочется материться.
— Я прошу.
— Ладно, скажу не матерясь. Знаете, что мне у них не нравится? У них нет вождя! Проще говоря, нет власти. С кем договариваться?
— По–моему, они просто по–другому организованы. Живут как бы родами. В каждом таком хуторе есть что–то вроде вожака, или авторитета. Так, по крайней мере, мне кажется. Власть нужна, чтобы что–то делить–распределять. А здесь и еда дается сравнительно легко: по моим
— Падение нравственности начинается, когда культ предков заменяется культом потомков.
— Что это?
— Надо знать изречения своих идолов. Маркс.
— Я реалист, а не марксист.
— Хрен…
— Денис!
— Я про хрен редьки.
— Ты смотрел японский фильм «Легенда о Нараями»? Там стариков утаскивают в горы и оставляют умирать. Освобождается еда для подрастающего поколения.
— Бред!
— Эскимосы, я слышал, тоже отвозят стариков в тундру и скармливают песцам. По крайней мере, в голодный год. И это не зверство, а необходимость. Если заставить племя кормить стариков, пока они живут до естественного конца, то еды не хватит молодым охотникам. То есть, если навязать им наши европейские стандарты, все племя вымрет, а не только старики.
— Вы думаете, что сразили меня неразрешимым парадоксом? Не надо жить в тех местах, где приходится выкидывать дедушек и бабушек на мороз для собственного спасения! Мы, кстати, не в тундре. Здесь еды хватает, дядя Саша.
— Да. Мне даже кажется, что они не перетруждаются на своих полях. Этот злак сам прет из земли. Обтяпал, кротов погонял, да и все. Может, поэтому такие нравы.
— Понимаю, почему вам нравится этот островок, вам здесь не грозит лет через двадцать оказаться в тундре.
— Я предполагаю выбраться отсюда пораньше.
— Мы можем предполагать, а…
— Только не надо, эту тему мы договорились закрыть, если ты помнишь.
— Да, дядя Саша, помню. Но вы скажите мне — почему они молчат?
— А вот тут ты неправ. Пока ты валяешься в теньке…
— У меня депрессия! Реактивное состояние. Чем дальше, тем все больше я уверен: мы отсюда не выберемся. Нас не ищут, мы, видимо, в каком–то проклятом местечке, что на радары не попадает и самолеты над которым не летают.
— И что ты предлагаешь?
— Плот, лодку надо строить, но как? С одним ножичком?! Я думал, что мы с ними рано или поздно договоримся. Они нам помогут своими мотыгами. Свалим десяток деревьев. А они молчат, собаки! Как их построить?!
— Они понимают язык жестов.
— Сделайте им пару соответствующих жестов, дядя Саша.
— Что–то мне подсказывает — с ними все же надо сначала объясниться. Может, предложить что–то. Заинтересовать.
— То есть?
— Мне кажется, если их сразу так вот начать заманивать на строительство лодки, это их заденет. Пока они как нейтральный газ по отношению к нам: обволакивают ненавязчивым гостеприимством и так далее. А если мы к ним с планом скорого отъезда — вдруг их это заденет? Как бы эти корявые деревянные мотыги не прошлись по нашим головам.